— Я не заказывала себе никакого жениха, — сказала Чан Э.

— А я вот возьми и появись! — ответил охотник.

— Охотник И... А вы знаете, что, согласно китайской мифологии, Чан Э приняла снадобье бессмертия и унеслась на луну, поскольку охотник И надоел ей хуже горькой редьки?

— Обещаю вам, что я не надоем.

Музыканты закончили играть Элгара.

— Пустите меня, охотник И, музыка кончилась, — сказала Чан Э и вырвалась из рук Трубецкого.

— Прошу вас еще один танец! — воскликнул охотник И, в восхищении перед красотой богини луны в ее великолепном облачении. Но музыканты, взяв совсем небольшую паузу, заиграли вальс Штрауса «На прекрасном голубом Дунае».

Чан Э стремительно подошла к первому попавшемуся гостю в маске смешного тигра, взяла его за руку, увлекла в танец.

— Что же вы, охотник И, не удержали свою добычу? — подойдя к Трубецкому, с укоризной спросил Донской. И оба они, генерал и полковник, стали смотреть, как прекрасная богиня луны вальсирует со своим новым избранником, а по ее примеру дамы стали сами приглашать кавалеров.

Все вокруг наполнилось кружением вальса.

— Эта богиня луны на самом деле — дочка генерала Донского, — оповестил своих товарищей Ли Ханьцзюнь.

— Нашего заклятого классового врага! — воскликнул Книжный Червь.

— В программе нашей партии пока еще ничего не сказано про то, можно ли танцевать вальс с дочерьми классовых врагов, — усмехнулся Ли Ханьцзюнь.

— Предложу завтра же это вписать, — не унимался Лю Жэньцзин.

— А проводить коммунистический съезд в доме классового врага можно? — смеялся молодой богач. — А в компании классового врага приезжать на бал-маскарад к классовым врагам? Ну, что молчишь, Червячок?

А тем временем Тигренок Ронг продолжал вальсировать с богиней луны, зачарованно глядя на нее.

— Что вы так смотрите на меня, тигр? — вскинула бровь Чан Э, спрашивая его по-русски. — Эй, скажите хоть что-нибудь!

Он понял, что она вызывает его к разговору, но не знал, что сказать.

— Ну же! Не то я не стану с вами дальше вальсировать.

И он вдруг выпалил по-французски:

— Струи любви...

— Что-что?!

— Впервые в жизни... Впервые в жизни я чувствую, как струи любви текут по моему сердцу.

— Вы что, не говорите по-русски? Вы француз? — спросила Чан Э, тоже перейдя на французский.

— Я — китаец. Говорю по-китайски и по-французски. Но ни в том, ни в другом языке нет слов, способных выразить то, что я чувствую, — продолжал обретать смелость Тигренок.

— Китаец? Я тоже китаянка — богиня луны Чан Э, — немного смутившись, сказала его партнерша по танцу.

— Нет, я и в самом деле китаец. Меня зовут Ронг Мяо.

— Как смешно! Тигренок Мяу! — засмеялась она по-русски.

— Что вы сказали? — не понял он.

Она вернулась к галльскому наречию:

— У вас такой голос... Как будто я уже много раз слышала его. Но не наяву, а во сне. Боже мой! Я видела вас в этом наряде!

— Где? Тоже во сне?

— Нет, тоже сегодня утром. В зеркале.

— В зеркале?!

— Приподнимите маску.

— Зачем?

— Делайте все, что я вам приказываю!

Ронг открыл лицо, и богиня луны на несколько мгновений замерла, пораженная до глубины души.

Арнольд, танцуя с какой-то дамой, в это мгновение бросил взгляд в сторону Ронга и увидел, как тот приподнял маску. Смеющееся лицо Арнольда вмиг наполнилось гневом.

— Да, это ты! — сказала Чан Э.

— Да, это я! — согласился Тигренок. — А это ты! Как звать тебя на самом деле?

— Ли.

— Ли? Но это китайское имя, а ты не китаянка.

— Я русская. Мое имя Елизавета. Но все зовут на китайский лад — Ли. Это я сама себе так придумала.

— Ли... По-китайски это значит «вертикаль». Вертикаль между небом и землей. И я чувствую, как ты соединяешь меня, живущего на земле, с небесами.

— Ты говоришь такие слова...

— Плохие?

— Прекрасные! Самые прекрасные, какие я только слышала в жизни! И ты сам так прекрасен. Покажи мне еще раз твое лицо.

Ронг снова приподнял маску.

— Сейчас ты еще прекраснее, чем когда открыл маску впервые, — сказала богиня луны.

Музыка уже кончилась, но они продолжали вальсировать. Музыканты заиграли другой вальс того же Штрауса — «Сказки венского леса». Ронг и Ли продолжали вальсировать под него.

Арнольд раскланялся со своей дамой, подошел к охотнику И, который стоял в сторонке, пил вино и ни с кем не танцевал.

— Она танцует с одним из тех китайцев, с которыми мы дрались на рыночной площади.

— Да ты что? А кто он такой? — встрепенулся охотник.

— Это не мешало бы выяснить.

А Ронг и Ли продолжали влюбленно танцевать.

— А твое имя? Что значит твое имя?

— Ронг значит «воинственный», а фамилия Мяо — «растущие саженцы».

— Ронг Мяо... Смешно. Тигренок Мяу. Я буду так тебя звать, — Ли снова перешла на русский язык.

— Как прекрасна русская речь в твоих устах! Доселе русский язык казался мне некрасивым и бесформенным, — сказал Ронг по-французски.

Покуда продолжались танцы, Лю и Мин уже пытались как-то напакостить. Пока никто не видел, переливали водку из рюмок, стоящих на столе, в расположенные рядом бокалы с вином и пивом. При виде двух даосских монахов отскочили от стола и ушли в тень.

— И подраться не с кем! — сказал один из монахов.

— Связаны по рукам и ногам! — согласился второй.

— Давай хотя бы напьемся, друг Григорьев.

— Давай, брат Самсонов!

И они принялись пить все подряд из бокалов с вином и пивом, куда Лю и Мин только что перелили водку.

— За нашу любимую Родину, пропади она пропадом! — сказал даосский монах Самсонов.

— Пусть там теперь краснопузые с ней мучаются, — согласился даосский монах Григорьев.

— Вот именно!

— А мы и тут, в Китае, не пропадем.

Тем временем Лю и Мин уже проникли тайком в здание консульства в поисках, что бы здесь натворить.

— Во мне так и пылает классовая ненависть! — сказал Книжный Червь.

— Мудрый не знает волнений, человечный не знает забот, смелый не знает страха, — молвил Конфуций.

— Слушай, ты, Конфуций, сейчас не до тебя!

А в парке все танцевали, Ронг вальсировал с Ли, генерал с генеральшей, консул с консульшей.

Арнольд и Трубецкой о чем-то поговорили с китайцами — гостями от шанхайского правительства, затем вместе с ними подступили к одиноко стоящему Ли Ханьцзюню. Тот снял маску, представители шанхайского правительства тотчас узнали его и стали по очереди с почтением пожимать ему руку. Арнольд и Трубецкой тоже вынуждены были обменяться с ним рукопожатиями. С разочарованным видом они отошли от китайцев и стали танцевать с двумя дамами. Оба с ненавистью поглядывали на то, как Ли танцует с Ронгом. Это был уже их третий вальс Штрауса — «Весенние голоса».

Из здания консульства вышли Мин и Лю. Даже по походке легко было заметить, что они уже напакостили. Подошли к Ли Ханьцзюню.

— Ли Ханьцзюнь, нам пора отсюда сваливать.

— Сейчас такое начнется!

Молодой богач мгновенно оценил обстановку:

— Надо только вырвать тигренка из цепких лап вальса.

— Как? Он все еще танцует?

— С дочкой нашего классового врага?!

Мин торопливо направился к Ронгу и попытался ухватить его за широкий рукав халата:

— Ронг! Нам пора сваливать! Ты что, не слышишь меня? Ронг!

И тут в здании консульства раздались первые тревожные крики, оттуда повалил дым, сначала слабый, потом все гуще и гуще. Танцующие пары стали распадаться, всех привлекло то, что творилось в здании. А там явно начался пожар. Музыканты, поглядывая в сторону клубов дыма, продолжали играть вальс, а Ронг и Ли оказались теперь единственными танцующими среди разгорающейся паники. Теперь к ним подошли все трое молодых коммунистов:

— Мяо Ронг, мы уходим. Хорошо бы и тебе с нами.

— Бежим вместе, Ли! — выпалил Ронг, нисколько не ожидая, что девушка согласится.

Но она вдруг засмеялась и воскликнула:

— Бежим!

И, пользуясь тем, что внимание всех без исключения привлечено к пожару, четверо молодых китайцев и похищенная ими богиня луны бросились наутек. Они выскочили с территории консульства на улицу Хуанпу, где их с нетерпением ждал за рулем Го Леан. С громким смехом нашкодившая банда диверсантов вскочила в автомобиль, и водитель рванул с места в карьер.

Трипль-фаэтон с открытым верхом имел три ряда сидений. На переднем ряду сидели водитель и владелец шикарного автомобиля Ли Ханьцзюнь, на втором ряду разместились Книжный Червь и Конфуций, а на заднем — влюбленная парочка. Ронг даже слегка приподнял кожаный верх машины, как бы уединяясь со своей возлюбленной от всех остальных.

— Что вы там натворили, разбойники? — оглянулся с переднего сиденья Ли Ханьцзюнь.

— Мы? — откликнулся Конфуций. — Ничего особенного. Мы просто прогуливались по залам консульства в качестве экскурсии. Но Лю Жэньцзин так сильно пылал классовой ненавистью, что пламя от него перекинулось на портьеру, и она возгорелась. Нет ничего более прекрасного и непонятного, чем природа огня!

— Надеюсь, этого никто не видел?

— Никто. Ли Ханьцзюнь, за кого ты нас принимаешь! — возмутился Книжный Червь.

А на галерке шел разговор по-французски:

— О чем они говорят? — спросила Ли.

— О том, что пожар, пылающий в самой России, перекинулся на российское консульство в Шанхае, — ответил Ронг.

— А куда мы едем? Я сошла с ума! Вот безумная! Но до чего же хорошо это безрассудство!

Ронг сорвал с лица маску и, набравшись храбрости, жадно приник губами к губам Ли. Тотчас же и смутился. Первый поцелуй получился коротким.

— Что это было? — спросила богиня луны.

— Бабочку моих губ давно манили лепестки твоих прекрасных уст, — ответил храбрый Тигренок. — Не улетай, бабочка! Вернись скорее! — И Ронг снова приник губами, на сей раз увереннее и дольше.

В отличие от первого, второй поцелуй не остался незамеченным. Ли Ханьцзюнь и Мин издали возгласы веселого восторга. Книжный Червь сморщился от негодования:

— Ронг! Что ты делаешь? Ты знаешь, кто она?

— Моя невеста!

— Твоя невеста — дочь генерала Донского, нашего лютого классового врага!

— Правда?

— К сожалению, правда, и тебе не видать ее как своих ушей, — подтвердил Ли Ханьцзюнь.

— Ты — дочь генерала Донского? — спросил Ронг, возвращаясь из китайского языка во французский.

— Да, конечно, — ответила богиня луны. — А ты разве не знал?

— Нет, откуда мне это было знать?

— Теперь ты узнал — и что?

— О, лучше бы ты была у генерала кухаркой!

— Но почему, Мяу?

— Потому что мы — молодые китайские коммунисты и наша цель — бороться с такими, как твой отец.

— О Боже! Не может быть! Так не должно быть! — Богиня луны закрыла лицо руками, но не разрыдалась, а расхохоталась.

Машина выскочила на мост Вайбайду, с которого было хорошо видно, как над зданием российского консульства встает облако дыма, а в окнах здания полыхает огонь. Го Леан остановил машину, а Ли Ханьцзюнь, Мин и Лю встали, чтобы лучше разглядывать происходящее на левом берегу реки.

— О, не закрывай луну своего прекрасного лица облаками рук! — сказал Ронг богине Чан Э. Он взял ее руки, отвел их от ее лица и в третий раз приник к губам.

Никто не видел этого третьего, долгого и страстного поцелуя, все были захвачены зрелищем пылающего здания.

По мосту мимо их автомобиля с ревом пронеслись пожарные машины.

* * *

На территории консульства уже не звучала музыка, вместо нее в полутьме метались крики, возгласы возмущения, кто-то негодовал:

— Ни в России, ни здесь нам житья нет!

А кое-кто уже спешил покинуть тонущий и горящий корабль, жалобный осколок великой Российской империи.

Донской и Донская чуть ли не за грудки схватили Трубецкого.

— Где моя дочь? — спросил генерал.

— Где наша дочь? — спросила генеральша.

— Откуда мне знать? — сердито отвечал полковник.

— Как откуда! Разве вы не жених ей? — взвизгнула Маргарита Петровна.

— Да какой там жених! Она знать не хочет, как меня зовут!

— Так сами же себя и вините за это, голубчик, — горестно заявил Александр Васильевич.

Двое даосских монахов уже лыка не вязали. Едва стоя на ногах, один из них смеялся, глядя на пожар:

— Гори! Гори, Россия-матушка!

Другому, напротив, было не до смеха. Он готов был разрыдаться:

— Там ребенок сгореть может! Спасу!

Монах Григорьев бросился в сторону горящего здания, монах Самсонов пытался его задержать, они сцепились друг с другом у входа, прямо под портретом Гроссе.

— Да какой ребенок, очухайся! — кричал Самсонов.

— Маленький такой. Крошка! Его забыли в колыбельке, он сгорит! — вопил Григорьев.

— Да нет там никакого ребенка!

— Убери руки!

— Не уберу!

— Отцепись от меня, тебе сказано!

— Сгоришь, дурень!

— Я дурень?!

Григорьев вырвал руку из цепких лап Самсонова и подарил приятелю вескую зуботычину.

— Ах вот как! — Самсонов схватил друга за грудки, и они стали бороться. И в это трагикомическое мгновение сверху на них упал портрет консула Российской империи в Шанхае Виктора Федоровича Гроссе. Выполненный из тонкого картона, но заключенный в тяжелую дубовую раму, он рухнул с такой силой, что голова Григорьева проткнула его, и даосский монах оказался в новом карнавальном костюме, не понимая, в чем дело, потащил за собою портрет, покуда Самсонов не освободил его.

Вместо музыки зазвучали клаксоны пожарных машин. Замелькали пожарные, засуетились, разматывая пустые, голодные шланги, которые вскоре превратились в толстых, сытых удавов.

— Скорее! — кричал Виктор Федорович. — Умоляю! Спасите! Голубчики! Китайчики мои!

— Содом и Гоморра, — вдруг, как припечатал, произнес изрядно подвыпивший отец Лаврентий Красавченко и осенил горящее здание широким крестным знамением. — Господи, спаси и сохрани!

* * *

А шикарный трипль-фаэтон Ли Ханьцзюня рассекал шанхайскую ночь, скатившись с моста Вайбайду, помчался по правому берегу реки Сучжоухэ в сторону парка Хуанпу.