Ли продолжала наряжаться. Надела головной убор, состоящий из золотых лепестков и украшенный цветами из алого граната. На лицо с этого головного убора, подобно струям дождя, ниспадали нити нефритовых шариков.

— Ах, какое чудо! — восхитилась Вера Михайловна. — Будто струи дождя стекают тебе на лицо. До чего же ты хороша в этом костюме, Лизочка!

Ли в задумчивости посмотрела на себя в зеркало:

— Струи дождя... Струи любви... Я словно услышала чей-то голос, который произнес эти два слова: «струи любви». Только почему-то по-французски — les jets d’amour.

— Да пора уж тебе влюбиться-то! — засмеялась воспитательница. — И желательно в Бориса Николаевича.

— О нет! Только не Трубецкой, — мгновенно вспыхнула воспитанница. — Ты-то уж хотя бы не зли меня!

— Зря, — возразила воспитательница. — Отличная партия! Все голосуют за него, единогласно.

Все присутствующие делегаты дружно подняли руки.

— Единогласно! — воскликнул председатель Чжан Готао.

— Теперь следует выработать и утвердить тактическую линию партии, — предложил Ли Дачжао.

Мао вдруг решил дерзнуть, сбить с лидера его спесь:

— Товарищ Ли Дачжао, у нас ведь есть председатель — Чжан Готао.

И тот смутился, забормотал:

— Да, да... Прошу прощения!

Ли закончила наряжаться, вертелась перед зеркалом, рассматривая себя в великолепном наряде.

— Чем вам не китаянка? — засмеялась она.

— И притом прехорошенькая! — похвалила Ландышева.

Ли внимательно пригляделась в зеркало и вдруг увидела, как сзади в китайском национальном костюме к ней подходит какой-то китайский юноша. И это не простой юноша, это... Видение длилось всего одну секунду. Ли вздрогнула в испуге, захлопала своими длинными ресницами.

— Господи, что это?

— Что именно? — спросила Вера Михайловна.

— Нет, ничего.

— Где-нибудь жмет?

— Да нет же! Говорю: все хорошо.

А в доме Ли Ханьцзюня продолжался съезд, и Ли Дачжао язвительно бросил в сторону Мао:

— Не пора ли тебе, дорогой мой, и косу отращивать? Очень не хватает к этому халату.

* * *

В лучах заката из дома Ли Ханьцзюня вышли сам Ли Ханьцзюнь, Мяо Ронг, Лю Жэньцзин и Мин Ли. Все они были одеты в праздничные китайские национальные костюмы — халаты, расписанные драконами, с просторными колоколообразными рукавами, украшенными манжетами, по талии — широкие пояса иного цвета, нежели сами халаты.

Возле дома стоял роскошный просторный трипль-фаэтон «Делонэ Бельвиль» с открытым верхом, за рулем сидел Го Леан в обычных одеждах. Ли Ханьцзюнь, Ронг, Лю и Мин расселись в салоне автомобиля, и его богатый владелец приказал водителю:

— Поехали!

И машина покатила по вечерним улицам Шанхая.

— Ли Ханьцзюнь, и много у тебя таких роскошных нарядов? — спросил Лю Жэньцзин.

— Хватило бы на всех делегатов съезда, — похвастался молодой богач. — Жаль, что только Мао Цзэдун воспользовался.

— Недаром говорят, что ты и твой брат — одни из самых богатых людей Шанхая.

— Есть такое дело.

— И машина у тебя — высший класс.

— У последнего русского императора была такая.

— А не боишься, что пролетарская революция отнимет у тебя все богатство?

Ли Ханьцзюнь задумался и не сразу ответил, но ответ его пришелся всем по душе:

— Революция — сама по себе богатство. Ради нее я готов всем пожертвовать.

— Прекрасно сказано, Ли Ханьцзюнь! — восхитился Ронг. — Конфуций, какое изречение есть у тебя на сей счет?

— Низкий человек суетливо поджидает удачу, а благородный муж с достоинством ожидает велений неба, — не моргнув глазом произнес Мин Ли.

— Все-таки без Конфуция нам хреново! — засмеялся Лю.

И все тоже засмеялись, находясь в возбуждении от предстоящего события. Лю дрыгал ногой, и Ли Ханьцзюнь заметил это:

— Лю, ты чего ногой дрыгаешь? Перестань так волноваться!

— Благородный муж в душе безмятежен. Низкий человек всегда озабочен, — нашлась у Мин Ли цитата из Конфуция.

Лю взъерепенился:

— Слушай, ты, благородный муж! Мало тебе тогда синяков понаставили? Я могу добавить.

Конфуций продолжал сыпать мудрыми изречениями:

— Если в человеке естество затмит воспитанность, получится дикарь. А если воспитанность затмит естество, получится книжный червь Лю Жэньцзин. Лишь тот, в ком естество и воспитанность пребывают в равновесии, может считаться достойным мужем.

— Заткнись, Конфуций! — сердился Лю. — Коммунистическая партия Китая не нуждается в твоих изречениях.

Но Конфуция уже невозможно было остановить:

— Прошу тебя, Лю Жэньцзин, будь более человеколюбивым! Для народа человеколюбие нужнее, чем огонь и вода. Я видел, как от огня и воды погибали, но не видел, чтобы кто-нибудь погиб от человеколюбия.

— Слушай, я ведь точно тебе сейчас врежу!

— Закрой ручей своего красноречия, Конфуций, не то его устье может и впрямь быть повреждено, — засмеялся Тигренок.

— Не поговорить с человеком, который достоин разговора, то же самое, что пройти мимо бесценного клада.

— Ну всё, сейчас ты у меня получишь по морде!

Лю сделал замах, как бы намереваясь ударить Мина, но Мин выхватил из кармана маску морщинистого старика и проворно надел ее себе на лицо.

Трипль-фаэтон выехал на мост Вайбайду, с которого открылся прекрасный вид на консульство Российской империи. Уже отсюда можно было заметить, что в консульстве вовсю идет праздник. Из дверей выбегали гости бала-маскарада, разодетые в основном в китайские национальные костюмы, у многих на лицах маски. Со двора консульства начали взмывать в небо фейерверки. Ронг воскликнул:

— Ух ты! Здорово!

А Ли Ханьцзюнь заметил:

— Главное, прибыть в разгар праздника, когда всем уже до фонаря, кто ты и откуда прибыл. Тигренок Ронг, приготовь свой французский.

— Он у меня всегда наготове, Ли Ханьцзюнь.

— Как и член! — грубо пошутил Лю, но у всех было такое прекрасное настроение, что компания дружно рассмеялась в ответ на скабрезность, даже Ронг засмеялся, отвесив Книжному Червю пародию на подзатыльник.

Го Леан вел машину по мосту над рекой Сучжоухэ. Во все стороны открывались прекрасные виды Шанхая.

— До чего же красивый город! — воскликнул Ронг.

* * *

На бал-маскарад в консульство Российской империи в Шанхае собралось человек сто, большинство наряжено в китайские национальные костюмы. Да и немудрено, их легче всего было достать или заказать на- прокат. Над входом в здание, иллюминированное несколькими десятками разноцветных лампочек, красовался большой портрет Гроссе и надписи на китайском и русском языках:

В.Ф. ГРОССЕ. 20 ЛЕТ КОНСУЛЬСКОЙ СЛУЖБЫ В ШАНХАЕ.

Уже стемнело. В небо взлетали фейерверки, с треском взрывались, рассыпаясь многоцветными искрами. Гости весело смотрели в небо, на эти огненные букеты, стараясь отогнать от себя невеселые мысли о потерянной родине, о пугающем будущем, о нехватке средств, которую неизвестно чем можно будет пополнять.

Здесь же присутствовали в своих повседневных церковных облачениях двое священников — отец Лаврентий Красавченко лет шестидесяти и отец Иоанн Витютнев лет на пять помоложе. Оба сурово молчали.

Донской явился в генеральском мундире, но на лице у него сидела маска удивленного розовощекого юноши.

— Прикажите музыкантам поспешить сюда! Будем танцевать в парке, — отдал он повеление.

Самсонов и Григорьев пришли в облачениях даосских монахов, на лицах одинаковые маски бледных и исхудавших старцев. При этом они не пропускали ни одного официанта с подносом, чтобы непременно поставить осушенные бокалы и взять новые, с вином или пивом. Приподнимали изнуренные маски и пили за милую душу.

— Я уже не разбираю, кто тут настоящие китайцы, а кто наши, — признался Самсонов.

— Вон те — китайцы. Гости от шанхайского правительства. Вон те — тоже. Богатые меценаты. Видишь, как наш консул перед ними выплясывает. — Григорьев показывал на две группы гостей. Около одной из них стоял сам виновник сегодняшнего торжества, наряженный как китайский император.

— Выгадать момент и навалять им по первое число!

— Нельзя, брат Самсонов! На какие шиши потом Гроссе будет задвигать такие журфиксы?

Музыканты уже разместились в отдельном уголке парка, дирижер взмахнул руками, и струнный октет принялся играть «Канон» Пахельбеля.

Автомобиль, в котором ехали Ли Ханьцзюнь, Ронг, Лю и Мин, уже давно выехал с моста на улицу Дамин и свернул на улицу Хуанпу, приближаясь к консульству Российской империи.

— Только, чур, не сразу! Дождитесь, когда они хорошенечко поднапьются, и только тогда действуйте, — предупредил Ли Ханьцзюнь.

— Если удастся поджечь здание, это будет хороший подарок нашему съезду, — сказал Книжный Червь.

— Только умоляю, действуйте осторожнее, чтобы никто нас не заподозрил, — наставлял благоразумный Ли Ханьцзюнь, на что у Конфуция мгновенно нашлась цитата:

— У сдержанного человека меньше промахов. Как можно не доверять нам? Это все равно что ехать в повозке без оси.

— Конфуций, сними маску, я тебя все-таки ударю, — зверски оскалился Лю.

— Не вздумайте только мне еще там подраться друг с другом или с кем-то из русских, — предупредил Ли Ханьцзюнь.

— Да я же в шутку ему угрожаю, — буркнул Лю, хотя явно угрожал не на шутку.

Трипль-фаэтон самого богатого коммуниста подъехал к консульству. Го остался за рулем, чтобы быть всегда готовым дать по тормозам и увезти своих товарищей с поля боя, а Ли Ханьцзюнь, Ронг, Мин и Лю вышли из машины. Ли Ханьцзюнь зашагал впереди всех, показывая пример, как надо идти неспешно и с достоинством.

— Учись, Лю Жэньцзин, как должен вышагивать благородный муж, исполненный достоинства и чувства собственной правоты, — промолвил Конфуций, у которого неплохо получалось подражать походке Ли Ханьцзюня.

Ронг вышагивал просто и естественно, а Лю никак не мог справиться со своей дерганой, взволнованной походкой.

Все четверо вошли в парк, где их встречали двое лакеев. Ли Ханьцзюнь остановился, пропуская вперед Ронга. Тигренок обратился к лакеям по-французски:

— Добрый вечер! Этот человек — Ли Ханьцзюнь, самый богатый предприниматель и меценат в Шанхае. Помогал деньгами белому движению. Мы — его братья. Мы приглашены господином консулом Гроссе участвовать в празднествах по случаю двадцатилетия его деятельности в Шанхае.

Лакеи, из бывших солдат белой армии, с полупоклоном показали жестами, что гости могут пройти. Ли Ханьцзюнь, Ронг, Мин и Лю вошли в парк, на ходу надевая: Ли Ханьцзюнь — маску сердитого черного лица, Ронг — озорного и совсем незлобного тигра, Лю — зеленого болотного чудища, а Мин так и не снимал маски, надетой еще на мосту.

— Здорово! Прошли как по маслу! Что ты им сказал, Мяо Ронг?

— Что все мы друзья самого Ленина.

— Не ври, скажи правду, — не отставал от Ронга Лю Жэньцзин.

— Я просто знаю одно заветное русское слово, но тебе не скажу.

— Скажи!

— Только за очень большие деньги.

— Это не по-коммунистически!

Арнольд Гроссе, в костюме китайского воина, но без маски, с подозрительностью глянул на новоприбывших китайцев.

— Вот этот тоже принимал участие во вчерашней потасовке на рыночной площади, — заметил его Мин.

— Держитесь от него подальше, — приказал Ли Ханьцзюнь. — А вон тот господин — генерал Донской.

— Вон тот? — взвился Книжный Червь. — Самый наш отъявленный классовый враг!

Официант подошел к новым китайским гостям с подносом, все четверо взяли по бокалу, стали отпивать. Ли Ханьцзюнь и тут встрял со своими наставлениями:

— И смотрите не напивайтесь! Если захотите, я потом вам выкачу выпивона на любой вкус, хоть обпейтесь!

Ронг глубоко вздохнул и посмотрел на небо, озаренное полной луной:

— Взгляните, сегодня полнолуние!

Музыканты закончили «Канон» Пахельбеля и замерли. Гроссе обратился к публике, стараясь говорить как можно громче:

— А теперь, господа, внимание! На небе воссияла луна, и все мы готовы встретить царицу бала, богиню луны — несравненную Чан Э!

Музыканты немного замешкались и заиграли «Марш пышных церемоний» Элгара. На здании выключилась иллюминация, и все остальное электричество погасло. Вдруг вспыхнул прожектор, озаряя лестницу в одном из углов парка, которая доселе не была видна.

Наверху лестницы стояла Чан Э, богиня луны, а точнее — Елизавета Александровна Донская в своем костюме, который она примеряла накануне утром.

В небо с хлопками и треском вновь взвились фейерверки. Ли начала торжественно и неспешно спускаться по лестнице. Все стали ей рукоплескать, а генерал Донской обратился к балу-маскараду со своей речью:

— У богини луны есть жених. Самый лучший охотник в Китае, по имени И. Сейчас он сделает выстрел из своего лука, поразит стрелой бога зла, и богиня луны сойдет своими ножками на землю.

В одном из окон консульства появилась Ландышева, она вывесила наружу поясной портрет Ленина и удалилась. Портрет нарисован был кое-как, но видно, что это Ленин.

Донской продолжал:

— Перед нами демон зла, разрушитель космического и социального равновесия Гунгун.

При виде портрета Лю Жэньцзин рассердился:

— Подождите, это же Ленин! Ну, я им сейчас!..

Но Ли Ханьцзюнь схватил его за широкий шелковый рукав:

— Это не Ленин, а Гунгун. Терпение, друг мой, терпение!

Охотник И взял свой лук, вставил стрелу, натянул тетиву, прицелился и выстрелил. Он оказался хорошим стрелком — стрела вонзилась Ленину прямо в грудь. Все закричали от восторга, захлопали в ладоши. Все, кроме Ли Ханьцзюня, Ронга, Мина и Лю.

— Я не буду хлопать!

— Ни за что!

— На нас уже косо смотрят.

— Ну и пусть.

— Ронг, ты чего замер, как окаменевший янтарь? Эй, приятель!

Ронг стоял, слегка разинув рот под тигриной маской, закрывающей его лицо как раз до рта. Он застыл, глядя на Чан Э, которая медленно спускалась с лестницы и ступала на землю. Донской подал ей руку и повел к охотнику И. Охотник принял богиню луны и стал танцевать с ней.