Ронг и Ли снова целовались, и теперь все опять обратили на это внимание.

— Мяо Ронг! Перестань целоваться с дочкой классового врага! — негодуя, требовал Книжный Червь.

— Отстань от них, Лю Жэньцзин! — рявкнул на него Ли Ханьцзюнь, а Конфуций изрек цитату:

— Человек, ни разу не влюблявшийся в женщину, опасен для общества и не способен к добродетели.

Ронг и Ли перестали целоваться и, пьяные от любви, взглянули на своих попутчиков.

— Остановите машину! — потребовал Тигренок.

— Зачем?

— Остановите, мы хотим тут выйти.

Ли Ханьцзюнь толкнул Го Леана в плечо:

— Остановись на минутку!

Автомобиль остановился. Ронг встал, взял за руку Ли:

— Выходим!

— Зачем?

— Не спрашивай, просто иди со мной, и все.

Они вышли из машины и направились в сторону западных ворот парка Хуанпу.

— Скатертью дорожка! — крикнул им вслед Книжный Червь и добавил: — Надеюсь, вернувшись поутру, он сообщит съезду нашей партии, что утопил ее в озере.

Трипль-фаэтон устремился дальше.

* * *

А Мяо Ронг и богиня луны вскоре брели, обнявшись, по прекрасному парку, озаренному луной.

— Это самый старый парк Шанхая, — говорил юноша. — Парк Хуанпу. Полвека назад его устроили англичане на свой лад. Еще недавно у входа висела табличка, повешенная англичанами: «Собакам и китайцам вход воспрещен». Но Китай поднимается с колен, и теперь уже появление таких надписей невозможно.

— Как здесь хорошо. И никого нет. Мы одни, — произнесла девушка. — И нисколько не страшно.

— Я люблю тебя! — сказал Ронг. — Я полюбил тебя сразу, едва только увидел, как ты спускаешься с лестницы.

— А я тебя еще раньше, когда увидела в зеркале.

— Но я не мог в нем отражаться. Это противоречит реальности.

— А то, что мы встретились и полюбили друг друга, молодой китайский коммунист и дочь русского белогвардейского генерала, — разве это не противоречит реальности? Что с нами будет, мой Мяу?

— Если ты меня любишь, то станешь моей женой.

— Но как?!

— Очень просто. Не вернешься к родителям. Мы уедем с тобой куда-нибудь из Шанхая. В Париж! Это чудесный, волшебный город. Я буду много работать, мы заживем на Монмартре, а когда разбогатеем — в Пасси. Там, где жил Оноре де Бальзак, где окончил свои дни Мопассан, а сейчас там селятся русские писатели-иммигранты.

— Париж... Опять иммигранты... Ну, хорошо, пусть даже Париж. Но как мы поженимся? По-русски или по-китайски?

— Как ты захочешь.

— Мне нравится твоя решительность. Ее так не хватает у наших белых офицеров! Я хочу и по-русски, и по-китайски. Для этого ты должен будешь покреститься.

— Да? Это обязательно?

— Ну конечно. Я хочу, чтобы все было по-настоящему.

— Я подумаю об этом.

— Ну вот, ты уже сомневаешься...

— О нет, луна моя светлая! Я не сомневаюсь! Все, что ты пожелаешь, я сделаю. Креститься — значит, креститься!

Они вышли к маленькому озеру, озаренному луной. Здесь же поблизости шумел водопад. Ронг и Ли уселись на скамейке в уютной укромной беседке и снова целовались.

— Нет, нет... Я уже задыхаюсь от тягостных желаний! — выдохнула Ли, отрываясь от губ своего возлюбленного, которого еще несколько часов назад знать не знала.

— Я тоже, Ли! Я тоже.

Ли взъерошила волосы на голове у Ронга:

— Мой тигренок Мяу!

— Как будет по-русски «я люблю тебя, Ли»? — спросил он.

— Я люблю тебя, Ли, — ответила она по-русски.

— Я люлю тиба, Ли, — повторил он.

— Сам ты люлю! — засмеялась она. — Боже, как мне хорошо! А ведь все так плохо! Как я буду жить дальше без своего Мяу?

— Что ты лопочешь? Я по-русски знаю пока только «Я люлю тиба, Ли».

Она прижалась к его груди щекой.

* * *

Пожар в консульстве Российской империи был потушен, но праздник безнадежно испорчен, гости разъехались, по парку ходили только Гроссе, Донской, Донская, Арнольд, Трубецкой да еще несколько человек. Они все еще оставались в маскарадных костюмах, кроме слуг. Пожарные, намереваясь уехать, сворачивали своих удавов, вновь превратившихся в голодные кишки. Самсонов шастал по парку в поисках Григорьева.

— Как мы будем жить теперь там, в такой вонище? — сокрушался генерал. — Мало нам было русских пожарищ, теперь еще будем дышать китайскими.

— О чем ты сокрушаешься, Александр Васильевич! Где мы будем искать нашу дочь, вот что скажи мне! — говорила Маргарита Петровна.

— Она отыщется. Вздорная девчонка. Воспользовалась суматохой и сбежала с китайцами. Это видели лакеи. Какой стыд! — негодовал Донской.

— Видели и не остановили, мерзавцы! — произнес охотник И. — Пора нам, господа, переодеться. Позвольте откланяться. — И охотник И навсегда ушел с театра истории, чтобы снова превратиться в полковника Трубецкого.

— Полагаю, и пожар устроили те же китайцы, — высказал свое предположение штабс-капитан Арнольд Гроссе. — Мне сразу показалась подозрительной их компашка. Этот молодой богач привел с собой троих бандитов-поджигателей. Надо разыскать его и взять за жо... за шкирку. Забыл только, как его зовут. Не то Хуйвалуй, не то какой-то Нихуамуа...

— Арнольд! Фу! — поморщилась генеральша, а сама тайком хихикнула.

— Простите, тетушка, — извинился Арнольд. — В голове все кувырком. И что я, виноват, если у них такие имена?

Самсонов наконец нашел где-то в кустах Григорьева. Пьяный приятель сидел, обхватив голову, и рыдал:

— Малютка! Маленькая крошечка! Ребенок! Сгорел в пожаре, а мне не дали его спасти.

— Дружище, опомнись! — стал трясти его Самсонов. — В здании не было ни одной штуки детей. Даже подростков, не говоря уже о младенцах.

— Нет, нет, ты не знаешь. Маленький-маленький малыш. Остался один и сгорел, — не унимался Григорьев.

— Вот заладил! Пойдем лучше выпьем еще. Хорошо, что хоть водка и вино не сгорели.

— Малыш, малыш... Остался один и сгорел. — Григорьев, в страшнейшем горе, красными глазами посмотрел на своего приятеля. — И этот малыш был я!

* * *

Певица Лули в клубе «Ночная красавица» пела о том, как сердце разговаривает с ногами, руками и головой, спрашивая их, почему они еще способны ходить, действовать, думать, если тот, кого сердце любит, перестал являться на свидания и оно, сердце, не хочет больше работать бесполезно, привыкшее стучать в такт другого сердца, которое отныне бьется для других.

Лули пела, осторожно поглядывая на тот столик, где когда-то сидел ее Тигренок Ронг, а теперь восседал какой-то другой китаец. Он расплатился и ушел, столик ненадолго остался пустующим, и вдруг она увидела, как за этот столик садится тот русский офицер, что пытался ухаживать за ней на пароходе «Речная красавица». На душе стало еще тоскливее. Русский офицер, примерно ее лет, смотрел на нее, не отрывая взора. А когда она закончила песню про сердце, он встал и решительно подошел к сцене. Обратился к ней по-французски:

— Позвольте угостить вас вином, прекраснейшая Лилу.

— Мое имя не Лилу, а Лули, — холодно ответила певица. — И если я захочу вина, то могу сама его себе преподнести.

Потом она снова пела, а он сидел, напивался и угрюмо смотрел на нее весь вечер, покуда не разошлись гости «Ночной красавицы», а ранний июльский рассвет оповестил о своем приближении легкими дуновениями ветерка. Оркестранты стали складывать свои инструменты в футляры, пианино накрыли льняным балахоном. Лули, как водится, поблагодарила музыкантов за их добросовестную работу и спустилась со сцены, чтобы идти к себе домой, но русский офицер перегородил ей дорогу и теперь просто молча смотрел на нее.

— В чем дело? — спросила она по-французски.

— Я дам вам денег, — сказал Трубецкой почему-то по-английски. — Много денег. Сколько вы получаете за месяц своим пением?

— Bastard![4] — сказала Лули тоже по-английски и влепила ему сочную пощечину.

* * *

Негоже было ему, представителю одного из самых славных русских княжеских родов, получить пощечину — от кого! — от расхожей китайской певички с каким-то условным именем Лули.

Борис Николаевич знал свое генеалогическое древо от самого того единого для всех Трубецких корня — то бишь от великого князя Литовского Гедимина, а стало быть, аж с XIII века от Рождества Христова. Внук Гедимина Дмитрий Ольгердович, участник Куликовской битвы, владел Трубчевском, и от того-то и пошла фамилия Трубецких. Один из сыновей Дмитрия Ольгердовича перешел в услужение к московским государям, и от него пошла та ветвь, к которой принадлежал получивший пощечину от китаянки Борис Николаевич. В разные века разные его предки имели славу, служа государству Российскому, среди них были и опальные, и опричники, и храбрые воеводы, и перебежчики в стан вражеский, и собиратели, и расточители, и строители, и разорители. Во времена Смуты один из них сверкал среди соискателей короны царской и потом возненавидел Романовых. Потомки его унаследовали неприязнь к царствующей династии, и сия неприязнь стала особой семейной традицией, хорошо отзываться о ком-либо, кто в данное время сидел на троне, считалось не просто дурным тоном, а пощечиной всем представителям этой ветви Трубецких. Служить верой и правдой являлось для них главной честью, но произносить искренние хвалебные слова — увольте!

Предок Бориса Николаевича в восьмом колене родился в один день с Петром Великим, был его полным тезкой — Петром Алексеевичем, во всем поддерживал царя-реформатора с самого «начала славных дел», можно сказать, сидел на краешке «гнезда Петрова» и почти был одним из птенцов оного гнезда, отличился в Полтавском сражении и искренне оплакивал преждевременную кончину русского исполина... Но в домашних беседах иначе нежели Петрушкой или голландским коньком не называл первого российского императора.

Сын того Петра Алексеевича, Игнатий Петрович, вместе с Долгоруковыми способствовал восхождению на престол юного царевича Петра II, но дома говорил:

— Сего легоглавого Романенка в обозрении его пристрастия к пианству, унаследованному равно от папаши и деда, следует и впредь спаивать, дабы пресечь династию, бесполезную для Отечества нашего.

Кстати, сей же Игнатий Петрович первым из Трубецких столкнулся с китайцами, когда империя Цин, пользуясь размножением своих подданных в сибирских землях, вознамерилась отхватить себе немалый кусок Сибири, вплоть до Тобольска. Вместе с графом Рагузинским Игнатий Трубецкой участвовал в горячих спорах и устрашении китайских дипломатов, в результате чего был заключен мирный договор, китайцам предоставили больше свобод в торговле, а земли остались российскими.

Василий Игнатьевич, будучи молодым гвардейцем, находился в той самой гренадерской роте Преображенского полка, что ворвалась в Зимний дворец и возвела на престол незаконнорожденную дочь Петра Великого и Екатерины I. В знак благодарности веселая и незамужняя Елизавета Петровна ввела хорошенького гвардейца в число своих любимчиков. Когда он обзавелся семьей, ничуть не считалось зазорным помнить об этой мимолетной близости, и всякий раз, услышав имя Елизавета или прочитав его где-нибудь, Василий Игнатьевич мурлыкал себе под нос:

— Лизавета, Лизавета, моя сладкая конфета.

И сия поговорка вошла в традицию данной ветви князей Трубецких.

В битве при Кунерсдорфе, сражаясь под знаменами славного Петра Семеновича Салтыкова, Василий Трубецкой вкупе с другими славными воинами уничтожил прусскую армию, а затем победоносно вошел в Берлин.

Преданно служа Романовым и одновременно тайно презирая их, предки Бориса Николаевича Трубецкого неизменно богатели, несмотря на то что и среди них попадались транжиры, как сын Василия Игнатьевича — Дмитрий Васильевич. Во время убийства Петра III он находился в Ропше, но к восшествию на престол Екатерины II не мог быть причастен, ибо пребывал еще в десятилетнем возрасте. И, в отличие от своего отца, не стал одним из фаворитов великой женщины, которая лишь овдовев стала государыней императрицей. И в семье не появилось поговорки: «Катерина, Катерина, моя сладкая перина».

Молодым офицером Дмитрий Васильевич вместе с генералом Александром Васильевичем Суворовым участвовал в пленении Пугачева, присутствовал при первых допросах самозванца, но вместо того, чтобы еще более ожесточиться против кровавого бунтаря, вдруг попал под некое очарование этой личности и даже позволял себе в нетрезвом виде высказываться в таком духе:

— Русский мужик. Вот кого на трон бы. Зачем служим немке?

Когда Пугачева везли в Москву на двухколесной арбе, в клетке, Трубецкой даже пытался устроить ему побег, но не получилось, и попытка, к его счастью, осталась незамеченной. А когда на Болотной площади в Москве при огромном скоплении народа голова Пугачева откатилась от тела, Дмитрий Васильевич плакал и среди кучки единомышленников скрипел зубами:

— Покатятся и их головушки, придет пора!

Но бунтовщика из него не получилось, после тридцати лет он стал бражничать и едва не прокутил все богатства, собранные его предками.

От этого Дмитрия Васильевича произошел прапрадед Бориса Николаевича — Кирилл Дмитриевич. С детства болезненный, он тем не менее являл стойкий и боевой характер. Горячий поклонник Наполеона и столь же не хладный ненавистник Романовых, он, однако, участвовал в Бородинском сражении, в коем и погиб геройски, защищая нелюбимую Россию от наполеоновской Франции, пред которою восторженно трепетал.

Ровесник Пушкина, прадед Бориса Николаевича, Василий Кириллович, как и его отец, слывший отъявленным галломаном, никогда не имел склонности к военной карьере, писал стихи и считал свои окропленные вдохновением строки во сто крат лучше пушкинских. Он даже издавал свои произведения под ярким псевдонимом Аполлон Трубящий, но их почему-то никто не ценил, не читал, не хвалил.

— Немудрено, — говорил Василий Кириллович, — коли в Отечестве нашем процветают ничтожества с бакенбардами.

Поэтические сборники Аполлона Трубящего «Марево зари», «Туманы и росы», «Песня соловья», «Колокол надежды», поэмы «Веспасиан» и «Калигула», роман в стихах «Олег Печенегин» и другие сочинения так и не вошли в сокровищницу русской литературы, точнее, как он уверял, вошли, но в ту заветную кладовую поэзии, которую откроет и войдет в нее один только Господь Бог. Ведь недаром Он спас поэта от участия в восстании на Сенатской площади, куда тот стремился попасть, но по пути ему перешла дорогу баба с пустыми ведрами, и он вернулся домой, не то бы делить ему сибирские уроки с другим Трубецким, известным декабристом. А так он остался в городе на Неве и продолжил свое соперничество с «потомком негров безобразных».