— Вставай, я тебя еще не до конца угостил! — стал поднимать его Самсонов, чтобы еще раз врезать, но тут Ронг ударил его в другое ухо, и Самсонов взвыл.

Григорьев пытался сбить Ронга ударом, Тигренок снова увернулся, проявляя ловкость, пытался достать ударом Григорьева, но Григорьев — умелый драчун. Они встали друг против друга в позе боксеров.

— За что вы на нас напали? — спросил Ронг.

— А, так ты по-французски лопочешь? Ну, так regarde toi[3]! — И Григорьев сделал выпад.

Трое молодых китайцев не выдержали и бросились из толпы на помощь своим сверстникам и соотечественникам. Тут же обнаружилось еще двое русских офицеров, которые приняли сторону своих, драка стала расширяться.

Случайно на площади оказался Арнольд Гроссе. Видя дерущихся, поспешил на помощь русским, охотно влился в стихию драки, сильными ударами свалил с ног одного, второго, третьего китайца.

Ронг заметил приближающийся наряд полиции.

— Уходим!

— Трус! — воскликнул Го.

— Полиция!

Мин и Го тоже увидели полицейских и вместе с Ронгом поспешили убежать с поля боя.

— Ага! Трусливые зайцы! — вопил Самсонов.

— Господа, нам тоже пора давать дёру! Фараоны! — призвал Арнольд.

При виде совсем уже близких полицейских русские офицеры разбежались во все стороны.

* * *

А в доме Ли Ханьцзюня тоже накалялись страсти.

— Я требую четко определить в партийной программе, что только диктатура пролетариата может спасти Китай, — кипятился Лю Жэньцзин.

— Он требует! — возмущался Усатый.

— Да, я требую!

— Наш маленький Книжный Червь недавно прочитал «Критику Готской программы» Маркса, — засмеялся Дэн Эньмин.

— Да, прочитал! А все ли тут собравшиеся ее читали? — Лю с вызовом обвел собравшихся взглядом.

— Да уж умеем читать-то! — возмутился хозяин дома Ли Ханьцзюнь.

— Маркс четко пишет, что в переходный период от капитализма к коммунизму может осуществляться только диктатура пролетариата... — отчеканил Лю.

— Это у них, на Западе, — заметил Ли Дачжао.

— Только диктатура пролетариата! Иначе я готов покинуть съезд! — заявил Книжный Червь, похожий сейчас на воробушка, пытающегося перед кошкой изобразить из себя коршуна.

Мао наклонился к Чжану и вполголоса потребовал:

— Председатель, скажите же что-нибудь.

— Я как раз и собирался это сделать, — вскинул брови Чжан и громко объявил: — Уважаемый Лю Жэньцзин напрасно так кипятится. По-моему, здесь все разделяют его точку зрения.

— Я не разделяю! — сказал Ли Ханьцзюнь.

— Вот так новость! — удивился Таньцю, словно только что проснувшись.

— Давайте послушаем Ли Ханьцзюня, он прекрасно разбирается в экономическом учении Маркса, — предложил Гунбо.

Ли Ханьцзюнь выдержал паузу, пока не наступило подобие тишины, и произнес:

— Маркс призывает к осторожности и не советует спешить с социалистической революцией в отсталой стране. Вы можете спорить, но Китай — страна отсталая.

Он еще говорил минут пять, пока Книжный Червь не осмелился перебить его:

— Наша программа с самого начала должна быть зубастой, как акула!

— Прекрасно сказано, Лю Жэньцзин, — поддержал его Мао.

— Пустые слова! — зло произнес хозяин дома.

Мао Цзэдуна внезапно горячо поддержал Ли Дачжао:

— Простите, Ли Ханьцзюнь, мы приняли во внимание все ваши доводы, но, похоже, вы остались в одиночестве. Все поддерживают Лю Жэньцзина.

Все это время молчавший Ван Цзиньмэй вдруг словно взорвался:

— Наш первый съезд должен выстрелить, как из лука! — И снова стал сильно кашлять.

Все посмотрели на него, и Лю Женьцзин сказал более сильно:

— Как из пушки!

— Хватит осторожничать! — поддержали его Мао и Дэн.

Ли Ханьцзюнь обиженно сел на свое место:

— Ну, как знаете...

Слово вновь взял председатель съезда:

— Давайте наконец перестанем бушевать и перейдем к трезвой выработке программы партии...

Постепенно к полудню на съезде восстановилась деловая обстановка.

— Я думаю, надо в первый пункт еще вставить слова о возрождении нации, — предложил Мао, и все снова обратили внимание на его национальный костюм.

— Верно, — согласился председатель Чжан.

— Согласны! — сказал Дун Биу.

— Впишите, Мао, — приказал председатель. — Со вторым пунктом покончили, переходим к третьему.

В комнату, где проходил съезд, вошли Го и Мин, потрепанные, на лицах следы драки, за ними Ронг, чистенький, лишь плечо пиджака порвано.

— В чем дело? — спросил Мао.

— Кто это вас так разукрасил? — спросил Чжан.

Мин Ли, как положено, процитировал Конфуция:

— Лучше всяких украшений — следы битвы на лице мужчины.

— На нас напали! — куда менее пафосно выпалил Го.

— Кто?

— Где?

— На рынке, — пояснил Тигренок. — Двое русских офицеров.

— Потом к ним еще присоединились несколько, — чуть не плача, сказал Го.

Мин Ли продолжал украшать случившееся:

— О, это была превосходная потасовка! Мы дрались как тигры. Я вырубил двоих напрочь. Вот этим боевым кулаком. Если б не полиция, мы бы их всех перебили!

— Надеюсь, полиция вас не засветила? — спросил Чжан Готао.

— Нет. Мы успели удрапать.

— Драпать надо было сразу. Не хватало только, чтобы вас сцапали, — недовольным тоном пробурчал Ли Дачжао.

— Напрасно вы так говорите, уважаемый Ли Дачжао, — возразил Мао. — Разве это плохо, что молодые коммунисты дрались с белогвардейскими офицерами подобно тиграм? Пока мы здесь вырабатываем программу, они уже вступили в бой с классовыми врагами!

Все дружно рассмеялись. Один только Ли Дачжао продолжал выказывать недовольство:

— Не вижу ничего смешного! Нам приходится соблюдать конспирацию, мы боимся арестов, а белые русские офицеры спокойно переселяются в Харбин, а теперь и в Шанхай, свободно разгуливают по улицам, да еще нападают на мирных китайцев.

— Возражаю! Мы не мирные! Видели бы вы, как мы им врезали! — воскликнул Мин Ли.

— Поддерживаю товарища Ли Дачжао, — сказал Мао, стараясь время от времени выказывать уважение к одному из признанных лидеров китайского революционного движения. — Это возмутительно: пока наши красные братья добивают в России белую сволочь, китайские власти попустительствуют иммиграции недобитых контрреволюционеров.

— Ну ничего! — сказал Мин. — Я слышал, у них в консульстве скоро будет бал-маскарад. Мы зададим им перцу!

Тут вмешался председатель:

— От лица первого съезда коммунистической партии Китая запрещаю вам какую-либо самодеятельность в отношении белых иммигрантов.

— И вообще, вы мешаете работе съезда, — возмутился Бао Хуэйсэн.

— Идет выработка программы, а вы сбиваете нас с толку! — добавил Дун Биу.

— Ступайте, юноши, — махнул рукой Усатый Хэ, этим жестом выпроваживая участников сражения на Торговой площади.

— Пойдемте, ребята! — обиженно буркнул Го Леан.

— Да, у них своя программа, у нас — своя, — с презрением добавил Мин Ли. И все трое покинули помещение.

* * *

Тигр по прозвищу Рыжий Дракон носился по клетке шанхайского зверинца, с ненавистью глядя на посетителей. Его злые зеленые глаза выстрелили и в новых посетителей, подошедших к клетке. Ими были Маргарита Донская и ее дочь Елизавета.

— Хорош тиграша! — сказала Маргарита Петровна. — Твой отец был очень похож на него, когда мы впервые встретились с ним в Массандре.

— А этот Трубецкой совсем не тигр, — сказала Елизавета.

— Не тигр, так лев, — возразила мать. — Блестящий офицер. К тому же богат. Это, знаешь ли, тоже немаловажно.

— И не лев вовсе. Отчего умерла его жена?

— От чахотки, если я не ошибаюсь.

— Я на ее месте тоже бы зачахла и умерла.

От клетки с Рыжим Драконом Донские вскоре перешли к вольеру, в котором паслись горные козлы. Один из козлов забрался выше всех и гордо посматривал на мир свысока.

— Во! Вот этот козел очень похож на вашего Трубецкого, — засмеялась дочь.

— Лиза! Как не стыдно! Бессовестная. — Но, приглядевшись к высокопоставленному козлу, Маргарита Петровна не выдержала и рассмеялась.

— Что? Видишь? Похож? Скажи, похож?

— Что-то есть... Но вообще, безобразие! Ты стала очень дерзкой в последнее время. Тебя тоже пора в клетку, как этих всех зверей. Пойдем от этих козлищ, от них пованивает. А полковник Трубецкой, да будет тебе известно, доблестно сражался с большевиками, трижды был ранен. Внешне он порою выглядит несколько артистично, ненатурально, но, поверь мне, это настоящий русский отважный воин! А как хороши его серебряные виски! Согласись, в этом есть несравненное очарование.

— Не удивлюсь, если он их нарочно подбеливает.

— Лиза!

* * *

Вечером того дня этот настоящий русский воин в обществе генерала Донского, а также обоих Гроссе, дяди и племянника, явился в «Ночную красавицу» и с удовольствием увидел на сцене притягательную Лули, завораживающую публику своим несравненным пением в сопровождении небольшого оркестра.

— Я же говорил вам, что это лучший ночной клуб Шанхая, — сказал Донской.

— Интересно, то, что она поет, это китайские народные песни? — спросил Арнольд.

— Ах нет, увольте! Французский шансон, сваренный по-китайски, — улыбнулся Александр Васильевич.

Лули запела новую песню, о том, как река спешит на свидание с морем и ей не терпится поскорее добежать, а берега все тянутся и тянутся вдоль равнин и гор, лесов и полей, и река грозит: «Вот возьму и выскочу из берегов, полечу в небо, чтобы поскорее долететь до моего возлюбленного и упасть на него в виде дождя!»

Лули увидела Ронга и засветилась радостью. Жадно ждала, когда он посмотрит на нее, а он не спеша сел, дал распоряжение официанту, лизнул взглядом газету и лишь после этого удосужился посмотреть в сторону сцены, наглый мальчишка. Он улыбнулся и помахал Лули. Она сделала вид, что не замечает его. Но долго не продержалась и, воспользовавшись паузой, когда оркестр делал проигрыш, глянула и улыбнулась паршивцу.

Официант принес Ронгу пиво, он стал пить, глядя на Лули, теперь уже ласковым взглядом, и она, снова радостная и счастливая, отвечала ему взорами, полными огня.

— Что будем делать с Самсоновым и Григорьевым? — спросил Трубецкой.

— Их надо примерно наказать, — ответил генерал. — В кои-то веки нам с Виктором Федоровичем пришлось сегодня выслушивать претензии от властей.

— Я весьма вовремя подоспел, иначе их бы схватила полиция, — заметил Арнольд.

Трубецкой рассмеялся:

— Выпороть мерзавцев на конюшне! Хотя они и молодцы. У меня самого руки чешутся отомстить за то, что китайцы сражаются вместе с красными.

— Надеюсь, вы не пойдете на рынок драться с первыми попавшимися...

— Увы, Александр Васильевич, положение обязывает.

Лули продолжала петь с большим чувством, смотрела вверх, протягивая руку к небесам, куда река взмыла в виде дождя, чтобы поскорее полететь к морю. Закончив песню, она поклонилась, принимая бурные аплодисменты, шепнула оркестру, какую следующую песню хочет петь, и запела радостное: «Вот наконец ты ко мне пришел, мой милый рыболов, принес мне рыбу и наконец-то сегодня увидишь, как сильно я тебя люблю, и именно я — твой главный и лучший улов».

— А как движутся ваши свадебные хлопоты? Скоро помолвка? — с иронией спросил Гроссе-младший.

— Ничего, рано или поздно Лиза поймет, какую блистательную партию ей предлагают, — вздохнул Донской.

— Порой крепости приходится брать после длительной осады, — усмехнулся Борис. Он посмотрел с нежностью на Лули, снова мечтая попробовать добиться свидания и горюя, что не может сейчас домогаться ее в присутствии генерала и консула. Арнольд бы отнесся спокойно, а эти двое — увы...

Продолжая счастливое пение, Лули в очередной раз бросила влюбленный взгляд на Ронга и вдруг с ужасом увидела, как он допил свое пиво, расплачивается с официантом и уходит. Ей захотелось броситься следом за ним, и лишь гордость не пускала ее превратиться в реку, выскочившую из своих берегов в небеса.

* * *

После двух дней дебатов по разным организационным и идеологическим вопросам настало 27 июля, день подведения первых программных итогов съезда. И вот, стоя перед собравшимися, Мао Цзэдун в красивом китайском халате зачитывал текст программы:

— Первое: вместе с революционной армией пролетариата свергнуть капиталистические классы, возродить нацию на базе рабочего класса и ликвидировать классовые различия.

В то же время в российском консульстве Елизавета Донская в своей комнате одевалась перед зеркалом, а Ландышева и служанка Джиао ей помогали. Ли наряжалась к балу-маскараду в китайский национальный костюм, надевала юбку-плахту. В костюме преобладали ярко-красные цвета.

— Второе: установить диктатуру пролетариата, чтобы довести до конца классовую борьбу, вплоть до уничтожения классов, — продолжал Мао зачитывать текст программы.

Ли пристегнула плетеными пуговицами пояс и сказала:

— Какой приятный, ласковый шелест у этих тканей.

— Третье: ликвидировать капиталистическую частную собственность, конфисковать все средства производства, как то: машины, землю, постройки, сырье и так далее, и передать их в общественную собственность.

Ли прикрепила спереди богато украшенный фартук и сетку цветных шнуров с вплетенными нефритовыми кольцами.

— Ах, какая красота! — восхитилась Вера Михайловна.

— Это очень красивый свадебный наряд невесты, — произнесла Джиао по-китайски.

— Что она сказала? — спросила Ли.

— Джиао, ты бы по-русски научилась говорить! — проворчала воспитательница, на что воспитанница возразила:

— Зачем ей? Она у себя дома. Это мы у них в гостях. Нам надо учить китайский.

— Четвертое: объединиться с Третьим, то есть Коммунистическим, Интернационалом, — закончил Мао оглашать текст программы.

— Прошу проголосовать. Кто за такую программу? — обратился к съезду председатель Чжан.