— Переходим к первому, и главному вопросу, — взволнованным голосом произнес Чжан и важным взором обвел всех собравшихся. Наступила благоговейная тишина. — Кто за то, чтобы сегодня и сейчас мы провозгласили создание Гунчаньдана — единой Коммунистической партии Китая?

Все до единого делегаты подняли руки.

— Единогласно! — воскликнул Мао.

— Поздравляю! — выдохнул Чжан. — С этого момента начинается история нашей партии!

Все в зале дружно захлопали в ладоши.

Тем временем перед зданием женского общежития наконец-то появился заспанный и взъерошенный Ронг, который не был делегатом, а таким же, как Го Лиан и Мин Ли, одним из рядовых организаторов Первого съезда компартии Китая.

— А вот и наш тигреночек! — засмеялся Го. — Как спалось в объятиях влажного жасмина?

— Не сыро? — съязвил Конфуций.

— Песенками не замучила?

— Напрасно веселитесь, — сердито ответил Ронг. — Я не зря припозднился. Мне удалось подслушать разговор двух шпиков. Наша научная конференция кажется им подозрительной. Кстати, вон и они.

Ронг кивнул в сторону улицы, на которой появились два шпика. Они остановились, стали прикуривать. С подозрением посмотрели на здание общежития.

— Надо сообщить об этом, — сказал Мин. Он помчался внутрь здания, вбежал в общий зал и сделал знак Мао Цзэдуну — ударил ребром правой ладони свою левую руку, как бы перерубая ее.

Увидев сигнал, Мао немедленно воззвал:

— Предлагаю вернуться к обсуждению лингвистических вопросов. У нас есть докладчик — Лю Жэньцзин. Пожалуйста, Лю.

И Книжный Червь неспешно принялся читать заготовленную заранее статью из малотиражного журнальчика «Родной иероглиф».

* * *

Солнце клонилось к закату, озаряя розовыми и оранжевыми красками сказочно красивые виды окрестностей горы Шэ. По реке в широкой лодке, любуясь закатом, плыли Мао, Хэ, Сневлит и Никольский, Мин налегал на весла, а Ронг переводил гостям с китайского на французский.

— Скажи, что все в порядке, — сказал Мао. — К счастью, среди делегатов есть один богач. Ли Ханьцзюнь, делегат от шанхайской организации. Он приходится младшим братом Лю Шучэну, одному из богатейших людей в Шанхае. И сам очень богат. В прошлом году Ли Ханьцзюнь построил новый особняк в Хуанпи Нан Лу. Это неподалеку от гимназии, в которой мы провели первое заседание. Ли Ханьцзюнь любезно предложил съезду переместиться туда. В его владения никакие шпики не сунутся.

Ронг перевел сказанное Мао, а Сневлит перевел Никольскому на немецкий, сильно укоротив информацию:

— Съезд перемещается в более надежное место, в какой-то богатый особняк.

— Ну и прекрасно! — отозвался гость из Советской России, встал, расправил плечи, любуясь красотами горы Шэ. Произнес по-русски: — Красота-то какая!

Мао  и  Хэ, отвернувшись  от  Сневлита и  Никольского, смотрели на гору Шэ.

— Вот проныра этот Ли Ханьцзюнь! — усмехнулся Усатый. — Представитель богатой буржуазии в коммунистическом движении.

— Зато дом у него куда более надежный, чем выискала жена Ли Дачжао, — произнес Мао. — Не могла сразу обратиться к Ли Ханьцзюню!

Ронг, которому больше не надо было переводить, лег боком на край лодки, смотрел в воду, опустил в нее руку, наблюдал, как струи воды обтекают его кисть, и в голове его звучал голос поющей Лули.

— Струи любви... — произнес влюбленный юноша мечтательно.

— Что, дружок, уже скучаешь по своей певичке? — отдыхая от весел, спросил Конфуций.

— Нет. Не по ней. По той, кого еще не встретил, — вдруг неожиданно даже для самого себя признался Тигренок.

— «Скучаю по той, кого еще не встретил». Красиво сказано, Мяо Ронг! — похвалил поэт и задумчиво стал снова долго смотреть на гору Шэ. — Как пленителен наш Китай на закате! Гора Шэ... Изящная, словно молодая красавица...

Усатый хотел было попросить друга, чтобы тот прочел какое-нибудь из своих стихотворений, но Мао сам стал читать в своей певучей манере:

Горы!

Их вершины вонзились в небесные синие взоры.

Небо падало вниз,

Но его — вершин поддержали опоры.

— Он поет? — спросил Сневлит по-французски.

— Он читает стихи. Мао Цзэдун — превосходный поэт, — сказал Ронг.

— Поэзия и революция — сестры, — заметил Сневлит.

— Что он сказал? — спросил Хэ.

— Что поэзия и революция — сестры, — перевел Тигренок с французского на китайский.

— Нет, — возразил Мао. — Революция и есть поэзия.

* * *

В тот же вечер Гроссе и Донской решили устроить Арнольду и Трубецкому китайский вечер в ресторане на берегу пруда, примыкающего к территории консульства. Официант подавал весь джентльменский набор китайских блюд, и на столике для ознакомления даже появился графинчик с китайской водкой. Остальные напитки были традиционно-европейские и русские.

— Тут даже вечер не приносит прохладу! — сказал Арнольд, пробуя китайскую.

— Ни в коем случае не злоупотребляйте местной водкой, — предостерег его генерал. — У нас и у китайцев разный подход к крепким напиткам. Мы пьем, чтобы разгореться, чтобы встать перпендикулярно к жизни. «У бездны страшной на краю», как сказал Пушкин.

— А китайцы? — спросил полковник.

— Китайцы пьют, чтобы расслабиться после трудового дня, ни о чем не думать, — продолжал свою лекцию Донской. — Поэтому на русский мозг китайская водка действует угнетающе, подавляюще. От нее хочется спать, исчезнуть, не быть. Победитель станет философствовать о том, зачем ему эта победа. Проигравший впадет в еще большее уныние. Влюбленный заметит в предмете своей любви недостатки, а тот, кто не способен влюбляться, сделается еще большим циником.

— Пожалуй, я перейду на более привычный коньяк, — засмеялся Трубецкой.

— Выпьем, господа, за то, чтобы не помнить о России! — произнес Гроссе-младший.

— Да уж, давайте пускать корни тут, в Китае, — поддержал племянника Гроссе-старший.

— Попали мы с вами, полковник, в лапы к немцам! — прорычал генерал.

Все стали чокаться, опрокинули в себя кто коньяк, кто русскую, кто вино, обратились к закускам.

— Вот у них и пельмени... — продолжал экскурсию Донской. — Сотни разновидностей. Кроме тех, что нам привычны.

— Заказывайте вашему повару, и он будет готовить на ваш вкус, — посоветовал консул.

— А что, Борис, приглянулась вам моя дочка? — изрядно закусив десятком пельменей, спросил генерал.

— А вы заметили?

— Еще бы мне, отцу, да не заметить!

— Прекрасная девушка. И главное, в ней есть нечто совсем необычное. Искра!

— Уж не высекла ли та искра в вас пламя? Помните, как там поется: «И в душе моей, хладной, остылой, разгорелося сердце огнем»?

— Может быть, может быть... — неожиданно по-французски произнес в задумчивости Трубецкой довольно артистично.

— Пора уже по-китайски говорить, — заметил ему генерал. — Виктор Федорович, как будет по-китайски «может быть»?

— Кененг ши, — отозвался Гроссе.

— Так вот, Борис, кененг ши, довольно вам нести печальный образ вдовца? Нет иного лекарства от любви, как новая любовь.

Трубецкой в ответ улыбнулся грустной улыбкой и поднял рюмку:

— Кененг ши.

* * *

В «Ночной красавице» Лули снова пела в ожидании появления Ронга. С тревогой поглядывала она в тот угол, где стоял столик на одного, но столик по-прежнему оставался пуст.

Ронг так и не придет к ней сегодня. Наплававшись на лодке, его компания заночует на берегу реки, в крошечной гостиничке у однорукого Лао Бао, будут есть его пельмени восьми сортов, пить китайскую водку, чтобы поскорее уснуть и завтра пораньше проснуться.

Грустная Лули ляжет в свою кровать одна и будет ворочаться и сгорать от жажды по ласкам славного паренька Ронга, сходить с ума оттого, что его нет рядом. И заплачет горестно.

* * *

На другой день утром Григорьев и Самсонов шли по Торговой площади с озорными лицами.

— Который день мы в Шанхае и до сих пор ни разу не почесали кулаки. Разве это дело, друг мой? — говорил Самсонов.

— Ты-то всего лишь третье утро тут встречаешь, это я уже второй месяц живу.

— И ни разу не подрался с косоглазыми чертями?

— Тебя ждал.

— Да уж! Как вспомнишь китайские отряды у большевиков под Читой... Они ведь государя императора расстреляли!

— Нет, государя — мадьяры, — возразил Григорьев.

— Ну по Кремлю в семнадцатом из орудий лупили.

— Там тоже мадьяры и чехи.

— Да какая разница! Главное, что китаёзы в рядах у красных воевали. Скажешь, нет?

— Воевали. А за нас — не воевали.

— Ну так а я о чем говорю!

Они шли дальше, разглядывая бушующее море товаров и примеряясь, кому бы сподручнее начистить рыло.

* * *

Женское общежитие стало роддомом, из которого ребенка вскоре перевели в более удобные помещения. Второй день лингвистического съезда новорожденной Коммунистической партии Китая проходил в богатом доме Ли Ханьцзюня на улице Ванчжилу.

Супруга Ли Дачжао, изрядно накормив голубей, слетающихся к ее угощению, казалось, со всего Китая, сбросила остатки корма с тарелки на асфальт, вошла в дом, прошла через внутренний дворик и заглянула в гостиную.

Не сказать, что зал второго дня заседаний был намного больше. Комната восемнадцати метров, посередине — большой четырехугольный обеденный стол, а вокруг него — стулья и табуретки. Но внутреннее убранство гостиной отличалось куда большей роскошью и изысканностью, нежели простенький общий зал в женском общежитии. На столе красовался изящный чайный сервиз, возвышалась дорогая стеклянная цветочная ваза, рядом целое озеро меди, обрамленное берегами, украшенными деревцами, среди которых блуждал олень — пепельница. В углу поставили маленький столик, за которым сидели Чжан, Чжоу и Мао.

Мао вел протокол. В отличие от остальных, он сегодня неожиданно явился в длинном традиционном халате и был похож на даосского монаха.

За обеденным столом на стульях и табуретках сидели другие делегаты съезда — Ли Дачжао, Хэ, Дун, Таньцю, Гунбо, Лю, Ли Ханьцзюнь, Ван Цзиньмэй, Дэн, а также Бао, коминтерновцы Сневлит и Никольский.

Ван почувствовала, как в зале растет напряжение, разгораются споры. Делегаты вскакивали, махали руками.

— Вы что, действительно верите в возможность захвата власти? — шумел ее муж.

— А почему бы и нет? — воскликнул Лю, и Ван с неприязнью подумала о нем: «Молокосос! Еще смеешь перечить моему мужу! Книжный Червь».

— Юношеский максимализм! — возразил девятнадцатилетнему пекинскому делегату Дэн Эньмин.

«Правильно», — подумала Ван.

— Впереди великие сражения! — с пафосом объявил Цзиньмэй. И вдруг сильный кашель стал его колотить.

* * *

И первое сражение было не за горами. Покуда второй день съезда бурлил дебатами, по той же Торговой площади шли Го Леан, Мин Ли и Мяо Ронг. Покупали на вечер еду и выпивку.

— Сами там решают судьбы Китая, а нас отправили за выпивкой и закуской, — проворчал Конфуций.

— Да ладно тебе! Хорошо, что дом Ли Ханьцзюня не надо охранять, — возразил Го.

— Смешно, что полиция, которой мы боялись, теперь нас же и охраняет, — улыбнулся Тигренок.

Го заметил Самсонова и Григорьева:

— Противно, что мы боремся за коммунизм, а здесь, в Шанхае, находят прибежище недобитые белогвардейцы.

— Вот нам и надо их добить! — сжал кулаки Мин. — С чего-то ведь следует начинать борьбу за дело коммунизма!

— А что Конфуций говорил о поверженных врагах? — ехидно спросил Ронг.

— Они еще не до конца повержены, — возразил ярый конфуцианец. — Кстати, вон два русских офицера. Один из них был пьяный на пароходе, когда мы плыли в Шанхай. Все на нас пялился злобно.

— Давайте их лучше обойдем стороной, — предложил Мяо Ронг, предчувствуя, что эта встреча добром не кончится.

— Ты что, Тигренок, струсил? — усмехнулся Го Леан.

— А ты предлагаешь подойти и спросить у них, кушали ли они сегодня?

Самсонов и Григорьев неуклонно двигались им навстречу.

— Вон, глянь, какие рожи! — сказал Самсонов. — Постой, постой... Вон того я на пароходе видел. А еще раньше как раз в бою под Читой. Бог мне судья, но это он. За большевичков кровь проливал, стервяка!

И оба подпоручика с неприязнью воззрились на идущих им навстречу Го, Мина и Ронга. Встали у них на пути.

— Здравствуйте, уважаемые! Куда путь держим? — грозно спросил Григорьев. А Самсонов дал ускорение:

— По мордасам не желаете ли получить?

Китайцы не понимали по-русски, и Го поспешил поставить иммигрантов об этом в известность.

— Что он сказал? — спросил Самсонов.

— Говорят, не понимают по-русски, — перевел Григорьев, поверхностно успевший нахвататься расхожих китайских слов и выражений.

— По зубарикам не хотите огрести? — снова поинтересовался Самсонов, говоря столь милым голосом, будто спрашивал, не хотят ли молодые китайцы принять приглашение за его счет в ресторан. И тотчас без промедления ударил Мина в лицо.

Мин опрокинулся навзничь. Ронг, растопырив руки, встал перед Самсоновым и Григорьевым, как ненавистная им пятиконечная звезда, и воззвал по-французски:

— Постойте! Вероятно, тут какая-то ошибка!

Однако его чистейшее парижское произношение не помогло.

— Ты тоже хочешь? Будьте любезны! — И Самсонов нанес ему удар в лицо.

Однако Ронг ловко увернулся и сам ударил Самсонова в ухо. Тем временем Григорьев точным ударом сбил с ног Го Леана. Мин, вскочив, ударил Самсонова в живот, но тотчас получил удар со стороны Григорьева и снова упал.

Людей на Торговой площади было много, но никто не вмешивался, расступались, с любопытством взирали на то, как разворачивается драка. После подавления боксерского восстания за двадцать лет англичане сумели заново привить уважение к иностранцам, которые, что бы ни делали, всегда правы. Ненависть к некитайцам набухала внутри, но боялась даже нос высунуть наружу.

Самсонов, Григорьев, Ронг, Мин и Го продолжали обмениваться ударами. Мин в третий раз был сбит с ног.