— Помню. Я полностью с вами согласен, владыко, — горячо ответил гость, и тут пришло время митрополиту удивляться, когда он узнал, что китаец, лично знающий Мао Цзэдуна еще со времени первого съезда китайской компартии, верующий православный христианин. И, как некогда патриарху Тихону, так теперь Таллинскому митрополиту, Мяо Ронг вкратце рассказал свою историю.

— Нет слов! Просто нет слов! — едва сдерживал слезы митрополит. — Приходите ко мне завтра в Елоховский собор на причастие.

— Вы сами будете причащать?

— Конечно. Причащать — главное, что должен делать любой священник, любой архиерей, — с улыбкой говорил митрополит. И Мяулин вздрогнул, когда он, точь-в-точь как недавно Мао Цзэдун, заговорил о хирургии. — Совершать богослужения для архиерея все равно что для хирурга делать операции. Если медик наделен какими-то административными полномочиями, отдает себя только делам и перестает практиковать, он даже в своей внешности и характере утрачивает некий особый налет, по которому сразу видно врача, целителя. То же самое и со священниками, перестающими совершать богослужения и причащать. В них постепенно утрачивается благодать, отличающая их от мирян. Это сказывается и во внешности, и в поведении. Появляется мирская вздорность, суетность. — Он помолчал и продолжил: — Можете даже не исповедоваться завтра. Ваш рассказ я засчитываю как исповедь. Просто подойдите ко мне под епитрахиль, назовите имя... Роман?

— Да, Роман. Я даже свои статьи на русском языке подписываю псевдонимом «Мяулин». Мяо Ли — так по-китайски звали мою жену Елизавету.

* * *

— Мы стали пугалом и страшилищем, — рассказывал Мяо Ронг своему другу, вернувшись из Советского Союза. — Матери стращают своих детей: «Вот начнется война с китайцами, не только колбаски, хлеба не будет!» Ложась спать, русские боятся, что поутру объявят о том, что Китай напал на их страну.

— Боятся, значит — уважают, — улыбнулся Мао Цзэдун.

— Нет, Мао, не уважают, — холодно возразил Ронг. — Ненавидят. И боятся не нас, а самой войны. Они уверены, что в случае войны победят, но помнят о тех невыносимых страданиях, которые принес им Гитлер. И не хотят повторения.

— В страданиях укрепляется человек. Лучшая книга, написанная на русском языке, «Как закалялась сталь», — сказал Великий Кормчий.

— Что верно, то верно, — кивнул Ронг, знающий, что такое страдание, которое закалило его так, что ничто не могло принести боль. — Еще русские сочинили такое двустрочие: «Били немцев, били финнов, разобьем и хунвейбинов».

— Молодцы, что тут сказать, — нахмурился Мао. — Только вот... Немцы — это хорошо, а финны... Как они могли нас сравнить с этим ничтожным народом! Прибавлю-ка я еще пару сотен лет к дате восстановления отношений с Россией.

— А вот еще из нового советского фольклора, — вспомнив, усмехнулся Мяо Ронг. — Девушки поют такие частушки:

— Ты смотри, как они разбираются в отношениях хунвейбинов и цзаофаней! — засмеялся Мао. — Ладно, не буду за это добавлять еще двести лет. Сколько там у нас сейчас до той даты? Не помнишь? Не то восемьсот, не то девятьсот...

— Как бы то ни было, поэт, коль уж ты стал возвращать себе сердце, пусть оно снова обернется с любовью к России, — решительно ответил Мяо Ронг. — Главное для вождя — любить свой народ и его соседей. Если он перестает практиковать любовь, он превращается в суетного служителя своей власти.

— Это все твоя любовь к Ли виновата, Тигренок! — пнул его в плечо Мао. — Угораздило же тебя влюбиться в русскую, да еще и всю жизнь хранить ей верность! Одумайся, тебе еще не поздно познать радость нового брака, радость отцовства. Сколько тебе?

— Семьдесят один.

— М-да... Ну, знаешь ли... Мне скоро семьдесят восемь, я и то еще не прочь, знаешь ли...

— В Китае и без нас много детей рождается, мой дорогой Мао, — усмехнулся Ронг.

— Что правда, то правда, — засмеялся Великий Кормчий.

Но не до смеха было ему в эти июльские дни 1971 года. Именно сейчас, в преддверии пятидесятилетия Первого учредительного съезда, против него созрел самый мощный заговор, имевший целью убийство Великого Кормчего. Уже в марте заговорщики, называвшие себя «Объединенный флот», разработали несколько вариантов уничтожения «объекта В-52» — так, американским бомбардировщиком, они называли Мао. Предлагалось, когда Великий Кормчий отправится на торжества в Шанхай, поднять в воздух целый авиационный корпус и бомбить спецпоезд, или взорвать нефтехранилище в Шанхае, когда к нему подойдет железнодорожный состав председателя, или устроить аварию на мосту между Шанхаем и Нанкином. Заговор раскрылся, главным виновником был объявлен один из недавних соратников Мао — маршал Линь Бяо, верный пес, льстец и лизоблюд. В последнее время Линь Бяо страдал сильными психическими расстройствами.

В такой обстановке ехать в Шанхай на торжества Мао Цзэдун не решился, да и состояние здоровья не позволяло ему, и юбилей отметили скромнее, чем можно было ожидать. А в Шанхай во главе с Дуном Биу и Бао Хуэйсеном отправилась делегация из приближенных Великого Кормчего, но таких, которым в общем-то ничто не могло угрожать.

Напутствуя старого друга, поэт сказал ему:

— Съезди, Тигренок, в нашу далекую молодость, в ту страну, которую отделяет от нас великая китайская стена, составленная из пятидесяти лет. Полных великих свершений. И великой жестокости. Окунись в живительные струи воспоминаний. Как мы тогда были счастливы! Я мечтал о том, как вскоре вновь сойдусь со своей Зорюшкой. Ты повстречал ту, которой до сих пор хранишь стойкую и мужественную верность. Я даже завидую, что не могу составить тебе компанию. Плыви в Шанхай на теплоходе, я распоряжусь, чтобы какому-нибудь из речных хороших кораблей дали такое же наименование, как тот, на котором мы тогда плыли.

— «Речная красавица».

— Да, совершенно верно, «Речная красавица».

* * *

Мяо Ронг чувствовал себя все таким же юношей, как и пятьдесят лет назад, когда точно так же плыл по Янцзы на пароходе, только теперь это был теплоход. И назывался он точно так же — «Речная красавица», Мао сдержал слово, и его указание выполнили мгновенно, переименовав теплоход, носивший со времен Культурной революции имя «Дацзебао». И снова дул ветер, и снова по реке ребрами бежали волны.

Из тех, кто участвовал тогда, пятьдесят лет назад, праздновать юбилей ехали в Шанхай только он, Дун Биу да Бао Хуэйсен. Почти всех остальных они растеряли по дороге истории, как огурцы из прохудившегося мешка.

Первым выпал Ван Цзиньмэй. Не случайно его во время съезда колотил кашель. Бедняга умер через четыре года от туберкулеза, не дожив и до тридцати.

Следующим, через два года, погиб Ли Дачжао, один из первых китайских марксистов, выходец из простой крестьянской семьи, ставший интеллектуалом. Он первым горячо приветствовал революцию в России и вместе с Чэнь Дусю загорелся идеей создания китайской компартии и стал инициатором учредительного съезда. После шанхайской резни, устроенной гоминьдановцами, Ли Дачжао был схвачен и повешен. Ему тогда еще не исполнилось сорока лет.

«Ханьцзюнь» — по-китайски «превосходный парень». Богач, готовый все богатство отдать революции, Ли Ханьцзюнь погиб в том же году, что и Ли Дачжао. После первого съезда Гунчаньдана он преподавал в шанхайском университете, возглавлял профсоюз учителей, стал министром образования провинции Хубэй. Расстрелян гоминьдановцами в возрасте Пушкина. Мяо Ронг так и не успел вернуть ему ту сумму, которой Ли Ханьцзюнь снабдил его и Ли перед поездкой в Париж.

Дэн Эньмин после первого съезда был секретарем комитета КПК провинции Шаньдун. Ему было всего тридцать, когда его тоже расстреляли гоминьдановцы.

Через четыре года после Дэна Эньмина в возрасте пятидесяти девяти лет мужественно погиб в бою Усатый Хэ. Давний друг Мао Цзэдуна, вместе с ним создавший в Чанше первообраз компартии, слыл всеобщим любимцем. Находясь в России, Хэ Шухэн страстно полюбил эту страну и, имея слабую память, упорно учил русский язык, по тысяче раз повторяя то или иное слово, чтобы его запомнить. Он мечтал легко, как Мяо Ронг, в подлиннике читать русских классиков. И учил труднодоступный для него язык до самой гибели.

Следующим после Усатого Хэ пал, не дожив до пятидесяти, Чэнь Таньцю. В двадцатые годы он руководил комитетом КПК в провинции Хубэй, в тридцатые — в провинции Фуцзянь, а затем работал в Москве, в китайском отделении Коминтерна, и тоже усиленно учил русский язык. В начале сороковых он возглавлял основные силы Красной армии Китая в Синьцзяне, там же был арестован врагами компартии и тайно убит. На седьмом съезде Чэня Таньцю избрали делегатом, еще не зная, что вот уже три года, как его нет среди живых.

Во время Второй мировой войны погибли и оба иностранца, представлявших на учредительном съезде Коминтерн. Владимир Абрамович Нейман, имевший несколько псевдонимов — Никольский, Берг, Васильев, капитан советской госбезопасности, после первого съезда компартии Китая работал в Дальневосточной республике, Японии и снова в Шанхае в качестве резидента советской разведки. Чекист высочайшей квалификации, имел много наград, но перед войной был арестован как японский шпион и троцкист и расстрелян.

Хендрикус Йозефус Франсискус Мари Сневлит, известный также под псевдонимом Маринг, один из создателей социалистической партии Индонезии и посланный затем в Китай для участия в создании Гунчаньдана, много приложил сил для слияния коммунистов с гоминьдановцами, затем вернулся в свою родную Голландию, а когда страну оккупировали гитлеровцы, ушел в подполье. Арестованный гестапо, был казнен. Перед смертью мужественно пел «Интернационал».

Мяо Ронг не зря тогда назвал Чэня Гунбо трусом. Видя, что мира между Гоминьданом и Гунчаньданом не будет, Гунбо уже через год после первого съезда вышел из компартии, а затем вступил в Гоминьдан, занимал пост министра в провинции Сычуань, а затем стал членом марионеточного правительства Китая, созданного японцами, а в последние годы Второй мировой войны даже возглавлял это правительство. После капитуляции Японии его арестовали, обвинили в коллаборационизме и расстреляли.

Почти такая же судьба постигла Чжоу Фохая, с той разницей, что из компартии он вышел через два года после учредительного съезда. Вступив в Гоминьдан, являлся членом ЦИК, министром. Когда пришли японцы, сразу переметнулся к ним и стал вице-президентом марионеточного правительства. В 1945 году его арестовали и осудили как коллаборациониста, но смертную казнь заменили пожизненным заключением, и через три года Чжоу Фохай умер в тюрьме.

Главный соперник Мао Цзэдуна в борьбе за власть в партии — Чжан Готао теперь находился на Тайване, среди ярых врагов Великого Кормчего.

Лю Жэньцзин в двадцатые годы руководил китайским комсомолом, потом учился в СССР и примкнул к троцкистам. Вернувшись в Китай, Книжный Червь был исключен из компартии, два года провел в гоминьдановской тюрьме. В 1949 году покаялся перед Мао Цзэдуном, и тот простил его. Как и Мяо Ронг, он занимался переводами, работал в издательстве, но, когда началась Культурная революция, беднягу все же арестовали, и сейчас он не мог плыть вместе с Мяо Ронгом в Шанхай, потому что сидел в тюрьме. Его освободят уже после смерти Великого Кормчего, и Книжный Червь проживет дольше всех остальных участников первого съезда, до восьмидесяти пяти лет, да и уйдет из жизни не от старости, а погибнет в автокатастрофе.

Так что, кроме Ронга, в предстоящих торжествах из тех, кто остался жив, могли участвовать лишь Дун Биу да Бао Хуэйсен. С ними ему предстояло встретиться уже в самом Шанхае, куда они отправились на поезде.

Бао Хуэйсен тоже в двадцатых годах вышел из компартии и вступил Гоминьдан, в тридцатых и сороковых был на госслужбе в Китайской республике, а после войны эмигрировал в Макао. После победы коммунистов над гоминьдановцами вернулся в Пекин, и его простили, разрешили поступить на госслужбу в новой Китайской Народной Республике.

Дун Биу оставался верен идеям учредительного съезда. После победы над Гоминьданом занимал крупные посты, а с 1968 по 1970 год даже исполнял обязанности председателя Китайской Народной Республики. Теперь ему предстояло возглавить торжества в бывшем доме незабвенного Ли Ханьцзюня.

* * *

Ронг стоял на палубе, прильнув животом к парапету, и вспоминал их, павших на поле боя или расстрелянных, томящихся в тюрьмах, оставшихся верными или переметнувшихся, уже мертвых или еще живых. Он нежился в лучах горячего солнца и струях освежающего ветра. И в этом ветре из далекого далека прилетали строчки поэта:

— Чтоб струи любви в жизни вечно текли, — бормотал Ронг себе под нос. — Струи любви... Струи любви... Любовь выше всего, выше неба. Или она и есть небо.

Рядом образовалась стайка из четырех молодых студентов, которые весело защебетали о том, какие лучше прокладывать дороги, — как видно, они учились на факультете дорожного строительства.

— Но главные дороги — это те, которые мы прокладываем себе в жизни, — с пафосом сказал один из них, а другие засмеялись и стали толкать его, тормошить, ерошить ему волосы.

А один с опаской оглянулся по сторонам, посмотрел на Мяо Ронга, не заподозрил в нем никакой опасности и заговорщически произнес:

— Но самые лучшие сейчас «Битлз». От них все без ума. Мне обещали достать пластинку, как-нибудь тайком под нее потанцуем.

И все как-то разом приутихли, глядя на проплывающие мимо берега с муравейниками все таких же бедных селений, как и пятьдесят лет назад, и с теми же многочисленными джонками, покачивающимися у прибрежий.