— Здравствуйте, товарищи! Приветствую вас! Ура! Ура!

— Мао Чжуси ваньсуй! Да здравствует председатель Мао! — откликалась восторженная толпа.

Когда в одиннадцать часов утра катер подплыл к большой Учанской дамбе, Чжуси разделся до трусов и вошел в воду. Рев толпы резко усилился, словно произошло событие исторического масштаба. Великий пловец в великой реке поплыл, меняя один стиль на другой. Затем просто отдался воле течения. Мяо Ронг смотрел на то, как его друг пытается догнать и поймать свою молодость. По прошествии часа и пяти минут председатель Китая, преодолев по течению пятнадцать километров, поднялся на борт катера.

— Я мог так плыть до самого вечера! — бодро воскликнул он. — Тигренок Мяо, не хочешь повторить мой заплыв?

— Боюсь, это не вызовет даже сотой доли того восторга, каким сопровождалось твое плавание, — ответил Ронг.

Когда пропаганда раструбила о свершившемся событии, не было упомянуто, что Мао плыл, отдаваясь стремительному течению, и все недоумевали, как старик в возрасте семидесяти двух лет способен на такое. Президент международной ассоциации профессиональных пловцов прислал ерническое письмо:

«Нам сказали, что вы 16 июля проплыли 9 миль, показав блестящее время 1 час 5 минут. Это дает вам возможность принять участие в этих двух соревнованиях, поскольку рекорд по плаванию на 10 миль, установленный в прошлом году на традиционных соревнованиях в Квебеке одним из самых быстрых пловцов мира Германом Виллемсе (Германия), составил 4 часа 35 минут. В феврале 1966 года Джулио Травальо (Италия) на озере Эль-Килья в Аргентине установил новый рекорд, однако и он не так впечатляет, как результат, достигнутый Вами, — 3 часа 56 минут. Время, показанное Вами, означает, что в среднем Вы проплываете 100 ярдов за 24,6 секунды, в то время как до сих пор еще никому не удавалось проплыть это расстояние быстрее, чем за 45,6 секунды. Может быть, Мао Цзэдун захочет представлять красный Китай на очередных Олимпийских играх, прежде чем перейти в профессионалы. Но если он хочет легко заработать большие деньги, я предлагаю ему принять участие в соревнованиях профессионалов этим летом и дать Виллемсе, Травальо и другим, которые, очевидно, ему в подметки не годятся, несколько уроков плавания».

— Вряд ли тебе стоит отвечать на это письмо, — сказал Мяо Ронг, когда Мао Цзэдун в возмущении дал ему его почитать.

— Когда тигр идет по джунглям, он даже не слышит перебранки макак в его адрес, — согласился Чжуси.

Ему и некогда было огрызаться на «макак». Вернувшись в Пекин, он ринулся в борьбу против Лю Шаоци и Дэн Сяопина, авторитет которых стал угрожать его славе. Теперь им приходилось отбиваться от нападок, зачастую незаслуженных. Так в Китае, как некогда в СССР при Сталине, началась всеобщая охота на возможных и всевозможных вредителей, получившая наименование Великой культурной пролетарской революции. В средней школе при Пекинском техническом университете Цинхуа появилась боевая организация «Хунвейбин», что значило «Красная гвардия». Мао потребовал, чтобы по всей стране были созданы отряды хунвейбинов.

— С такой армией мы сможем штурмовать небо! — возгласил он.

Поначалу Мяо Ронг поддерживал Культурную революцию. Ему не нравилось, что общество постепенно стало склоняться к либеральным ценностям, а это, как он считал, начало гниения. Он соглашался с тем, как Лю Шаоци стали называть китайским Хрущевым, но пытался перед Мао защищать своего другого друга — Дэн Сяопина.

Даошу — Великий Кормчий, как отныне стали именовать Мао Цзэдуна, придавал этой революции не меньшее значение, нежели Великой Октябрьской 1917 года. Да она и развернулась-то как раз к пятидесятилетию свержения монархии в России. Передовые отряды бойцов Культурной революции стали именоваться красногвардейцами, хунвейбинами. А самые радикальные — цзаофанями, то есть «бешеными».

Да, Мяо Ронг не любил либералов. Он видел, как посеянное в обществе либеральное зерно быстро начинает разрушительную работу, превращая здоровых людей в распутников, честных — в воров, бессребреников — в жаждущих наживы, заменяя любовь развратом. Но, видя, как хунвейбины громят все вокруг, он морщился.

— Твоя поэзия становится все более суровой и сокрушительной, — говорил он своему другу в те минуты, когда с ним рядом был не Великий Кормчий, а просто Мао Цзэдун.

— Как там у русских про щепки? — усмехался в ответ друг.

Щепок летело немыслимое количество, и маоистский террор во много раз превзошел собой сталинский. Число жертв составило столько же, сколько унес недавно прокатившийся по всей стране голод. Людей забивали до смерти, рвали на части и вешали без суда и следствия на улицах и площадях. Их закапывали живьем в братских могилах, выбрасывали из окон университетов, школ и других учреждений, топили в реках и озерах, издевательствами и истязаниями доводили до самоубийства.

Китайского Хрущева Лю Шаоци затравили до смерти. Дэн Сяопина после издевательств отправили в трудовой лагерь «для перевоспитания». Крупнейшего китайского писателя Лоа Шэ довели до того, что он покончил с собой, бросившись в пекинское озеро Тайпинху. Узнав об этом, Мяулин рассвирепел:

— Это уже ни в какие рамки не лезет! Поэт, ты должен остановить разбушевавшийся террор.

— Оставь мне самому решать, Тигренок, — рассердился Великий Кормчий.

— Нет, не оставлю, и ты знаешь, что мне нечего терять.

— Конечно, ты нарочно не обзаводился женой и детьми, чтобы не за кого было волноваться.

— Нет, я не обзаводился ими по той причине, что у меня есть Ли. Но мне и впрямь не за кого волноваться. Даже если меня самого подвергнут пыткам. Мне не нужно учиться в Шаолине терпеть боль. Я пробовал — мне ничего не больно. Да и пример христианских мучеников для меня немаловажен.

— Успокойся, Тигренок, уж тебя-то я никогда не трону, и ты можешь говорить мне все, что хочешь.

— Как любимый шут короля Лира, — язвительно произнес Мяо Ронг и увидел, как друг вздрогнул, будто его укололи.

— Король Лир глуп и самоуверен. В этом промах Шекспира. Надо было показать, как наивный Лир постепенно начинает прислушиваться к советам шута, умнеет под его влиянием и это его спасает. В Китае были писатели и выше Шекспира, — сказал Мао.

— Но не было выше Пушкина, — смело возразил Мяулин. — А Пушкин сказал: «Оставь герою сердце. Что же он будет без него? Тиран!» Оставь себе сердце, поэт Мао, и ты останешься героем.

— Красиво сказано, Тигренок, и я послушаю твоего совета. С тобой всегда приятно побеседовать. Но пойми, сейчас я не только Великий Кормчий, но и хирург, совершающий операцию, отсекающий от больного организма страны вредные органы и клетки. И я не вправе окончить операцию, не доведя ее до конца. Но как только закончу, я верну себе сердце, обещаю.

Спустя полтора года он сдержал свое слово, и миллионы красногвардейцев-хунвейбинов, творивших террор в городах, были отправлены им в китайские села, но не для наведения ужаса, а для работы по восстановлению сельского хозяйства.

А в марте 1969 года разразился конфликт между СССР и КНР из-за острова Даманский, который китайцы называли Чжэньбао и стали считать своим, поскольку фарватер реки Уссури изменился и теперь остров по всем международным законам попадал к Китаю.

— Но ты же знаешь, что по договору с царской Россией граница проходит не по фарватеру, а по нашему берегу, — говорил Мяо Ронг Великому Кормчему, когда они снова прогуливались по Великой китайской стене.

— Начхать на царскую Россию, — брезгливо отвечал Даошу. — Ее уже пятьдесят лет не существует. Воды Уссури давно унесли память о ней. И теперь мы будем считать по фарватеру, как принято во всем мире.

В боях на Даманском погибли тридцать советских и пятьдесят китайских военнослужащих. В воздухе запахло великой войной между двумя главными социалистическими державами. 

* * *

В СССР давно уже правил не либерал Хрущев, а умеренный консерватор Брежнев. После снятия Никиты появилась надежда на возобновление дружбы.

Все неожиданно испортил совершенно дурацкий случай. Для прощупывания почвы Мао послал в Москву Чжоу Эньлая. Все шло хорошо: дружественные речи, здравицы, клятвы в будущей верности. Но во время банкета в Кремле изрядно поддавший маршал Малиновский, занимавший пост министра обороны, подошел к Чжоу Эньлаю и сказал:

— СССР и Китай как две ноги у одного туловища — марксизма-ленинизма. Но этим ногам мешали ходить две старые галоши — Хрущев и Мао. Мы свою галошу скинули. Теперь давайте и вы.

Присутствовавший при этом Мяо Ронг попытался лицом сделать знак переводчику Ли Юэжаню, но тот так самозабвенно работал, что не заметил, как перевел с русского на китайский чудовищную фразу.

Чжоу Эньлай пришел в бешенство и тотчас помчался обо всем докладывать Великому Кормчему.

— Из-за одного пьяного дурака нельзя обижаться на всю Россию, — сказал Мао Цзэдуну Мяо Ронг, но Мао был разъярен не на шутку:

— Если Брежнев лично приедет ко мне в Чжуннаньхай и проползет на коленях к моим ногам, умоляя о пощаде, тогда я еще прощу их.

Брежнев не приехал, послал вместо себя Косыгина, председателя Совета Министров СССР. Даошу соблаговолил встретиться с ним, но вел себя грубо, а под конец дискуссии заявил:

— Мы будем продолжать полемику с КПСС еще десять тысяч лет. Для Китая это не срок.

Но, прощаясь, Косыгин иронично заметил:

— Все-таки десять тысяч лет многовато. Назначьте хотя бы пять тысяч.

Мао оценил его иронию и махнул рукой:

— Ладно, не будем торговаться. Китай очень великодушен. Назначаю тысячу лет полемики.

Потом началась Культурная революция, и отношения с СССР продолжали ухудшаться. А когда накалились страсти вокруг острова, новый министр обороны Гречко предложил сбросить ядерные бомбы на важнейшие промышленные объекты Китая. Брежнев ограничился бомбардировкой китайского берега Уссури из установок «Град». Погибло более восьмисот китайских военнослужащих.

Все-таки, оценивая мощь советской военной машины, Мао не решился на войну с СССР, а осенью 1969 года Брежнев пошел на уступку и подарил Китаю остров, который отныне стал называться Чжэньбао. Америка и Европа так и не получили желаемого подарка в виде войны между СССР и Китаем.

* * *

Заканчивая Культурную революцию, накануне пятидесятилетия первого съезда компартии Китая Великий Кормчий отправил Мяо Ронга снова в Россию, чтобы тот мог своими ушами услышать, что говорят русские о китайцах.

Приехав в Москву, Мяулин первым делом отправился в Донской монастырь поговорить с усыпальницей, во мгле которой хранился любимый прах его незабвенной Ли. Живя в Москве, он несколько раз исповедовался и причащался. Заодно, как шпион, слушал, о чем говорят. Недавно прошел Собор Православной Церкви, и многие осуждали выступление Таллинского митрополита за то, что он призвал к осознанию исторической обусловленности Великой Октябрьской революции.

— «Революции, освободившей народы нашей Родины от капиталистического рабства», — с возмущением зачитывали слова из его выступления. — Каково! Митрополит призывает нас поклоняться Ленину!

Мяулин решил съездить в Таллин, но оказалось, что Таллинский митрополит, будучи управляющим по делам Патриархии, большую часть времени проводит в Москве, и китайский гость попросился к нему на аудиенцию. Далеко не каждый приезжий из КНР записывался на прием в Патриархию, и Ронгу очень скоро предоставили возможность пообщаться с возмутителем православного московского спокойствия. Тот оказался вежливым, добросердечным мужчиной сорока с небольшим лет, радушно встретил китайского гостя в Троице-Сергиевой лавре, целый час с ним беседовал, несмотря на свою загруженность. Сначала официально беседовали в кабинете богословской академии, потом отправились гулять под открытым небом, благо погода стояла солнечная. И тут беседа стала более откровенной. Каково же было удивление Мяулина, когда он узнал, что дед митрополита был белогвардейцем, семья в свое время бежала от советской власти в Эстонию.

— Как же вы произносите слова в защиту Октябрьской революции? — спросил Ронг.

— Изучая историю, мой дорогой китайский друг, я пришел к убеждению, что иного пути не было. Да, через кровь и страдания, через ереси и чудовищное человеконенавистничество наш народ прошел, дабы избавиться от большего рабства, которое несет в себе капитализм. В России этот уклад невозможен. Он приводит к омерщвлению души, к превращению человека в раба денег. Люди достойные не получают по достоинству своему, а люди пронырливые, бессовестные процветают. Не приведи Бог, чтобы в Россию вернулся капитализм!

Когда заговорили о современном состоянии идеи коммунизма, гость заметил, что в русском варианте не хватает национальной компоненты.

— Уже на второй день учредительного съезда компартии в двадцать первом году Мао Цзэдун явился в национальных одеждах, а все были в европейских костюмах, — поведал Ронг русскому архиерею. — Тем самым он сразу обозначил себя как национал-большевика. В России сменовеховцы пытались внедрить национал-большевистскую идею, но она так и не прижилась, поскольку слишком силен был Коминтерн. Во время войны с Германией Сталин закрыл Коминтерн как обанкротившуюся организацию. И потом, после победы над Гитлером, произнося речь за великий русский народ, он дал понять, что начинает движение в сторону государствообразующей нации. Теперь об этом забыли.

— И слова надо перевести на русский, — тихо произнес митрополит. — Ведь что такое «коммунизм»? Теория общности. А общность в русском языке имеет и очень возвышенный синоним — соборность.

— Это правда, — согласился Ронг. — В Китае мы употребляем родные слова. Коммунистическая партия называется Гунчаньдан. Вот бы и в России была не коммунистическая, а соборная партия!

— Не хватает еще и третьей компоненты. — владыка перешел почти на шепот. — Если бы и ее внедрить, то с такой завершенной триадой коммунистическая идея стала бы несокрушимой. Если вы читали поэму «Двенадцать», то наверняка помните, кто идет впереди в белом венчике из роз в поэме Блока.