Мяо Ронга тоже позвали, и 2 ноября он последним выходил из самолета, приземлившегося в аэропорту Внуково, где китайское руководство встречали сам Хрущев, Ворошилов, Микоян, Булганин. Никита и впрямь как-то по-дурацки радовался, как собачонка, когда домой вернулся хозяин. Только что не скакал и не лаял от восторга.

По приезде в Москву Мяулин первым делом отправился конечно же в Донской монастырь, чтобы сказать усыпальнице Донских:

— Вот уже мне пятьдесят четыре года. А тебе, моя дорогая Ли, по-прежнему девятнадцать. И всегда будет девятнадцать. А мне стареть и стареть без тебя...

В отличие от других руководителей стран соцлагеря и лидеров компартий иных государств, которых разместили на подмосковных дачах, китайцев поселили прямо в Кремле, и каждое утро Хрущев бежал к Мао, заваливал его подарками и смотрел влюбленными глазами, будто вот-вот хотел сказать: «Выходи за меня замуж!» — и лишь ответная холодность Чжуси не позволяла ему это выпалить. Он пригласил китайцев в Большой театр на «Лебединое озеро», явно ожидал восторгов, но Мао словно вылил на него ведро ледяной воды, зачерпнутой из этого самого озера, когда после второго акта объявил:

— Не хочу дальше смотреть. Почему они все танцуют на цыпочках? Меня это раздражает. Неужели нельзя танцевать как нормальные люди?

А ведь когда он в прошлый раз приезжал в СССР, при жизни Сталина, то ходил на балет «Баядерка», восторгался и подарил исполнительнице главной партии огромный букет цветов. Тогда почему-то его ничто не раздражало.

На одном из банкетов Хрущев стал с упоением заливать о том, как он героически сражался на фронтах Великой Отечественной войны, и Мао разозлился, бросил на стол салфетку и оборвал речь советского руководителя, полную похвальбы:

— Товарищ Хрущев, я уже пообедал. Вы скоро закончите про Юго-Западный фронт?

Во время совещания представителей коммунистических и рабочих партий социалистических стран Мао сказал:

— Мы не боимся новой мировой войны. Попробуем предположить, сколько погибнет людей, если разразится война? Возможно, что из двух с половиной миллионов человек населения всего мира людские потери составят одну треть, а может быть, и несколько больше — половину человечества... Как только начнется война, посыплются атомные и водородные бомбы. Погибнет половина людей, многие нации вообще исчезнут, но останется еще другая половина, зато империализм будет стерт с лица земли и весь мир станет социалистическим. Пройдет столько-то лет, население опять вырастет до двух с половиной миллионов человек, а наверняка и еще больше.

Наступила тяжелая тишина, которую разорвал вопрос лидера итальянской компартии Пальмиро Тольятти:

— Товарищ Мао Цзэдун! А сколько в результате атомной войны останется итальянцев?

Мао надменно посмотрел на него и спокойно ответил:

— Нисколько. А почему вы считаете, что итальянцы так важны человечеству?

И всем пришлось это проглотить.

Прощаясь, Хрущев вручил Мао Цзэдуну бочонок черной икры. Хоть бы узнал, едят ли ее китайцы, которые вообще не признают сырой, сыро-соленой, сыро-вяленой рыбной пищи. Вернувшись в Пекин, Мао пригласил на обед охранников дворца Чжуннаньхай и стал угощать их хрущевской икрой. Первый же, кто попробовал, скривился:

— Выглядит-то красиво, но на вкус — какая-то гадость. Меня сейчас вырвет.

— Ну и правильно! — расхохотался Чжуси. — Не можешь жрать, так не жри!

И великолепную дорогостоящую зернистую икру вывалили на помойку.

На следующий год Чжуси обратился к Хрущеву, чтобы СССР помог Китаю создать свой военно-морской флот. Он был уверен, что Никита опять оторвет огромный кусок от бюджета своей страны, но тот неожиданно предложил иное: создать совместный советско-китайский флот. Это Мао взбесило, и когда летом Хрущев пожаловал к нему в Пекин, Чжуси принимал его еще наглее. Будучи заядлым курильщиком, он во время переговоров пускал дым прямо в лицо советскому руководителю, зная, что тот табачного дыма терпеть не может. Потом, зная также, что Хрущев не умеет плавать, повел его в бассейн, чтобы там продолжить переговоры.

Мяо Ронг присутствовал при этой комедии. Ему даже жаль стало глупого Никиту, когда тот, скинув с себя костюм, остался в сатиновых подштанниках и от стыда покраснел. Плюхнувшись в бассейн, он стал в нем кое-как барахтаться, а Мао стал ловко плавать, не замечая хрущевского конфуза.

— Ну что, товарищ Хрущев, можем ли мы начинать ядерную войну против США? — спросил он.

— Что-что? Ядерную? Против Америки? — булькал советский вождь. — Вы это серьезно?

— Сколько дивизий имеет СССР?

Хрущев тем временем выбрался на край бассейна и сел, уморительно отдыхиваясь, свесив ноги. Он жестом подозвал помощника, тот подплыл к нему с другого конца бассейна:

— Сколько у нас дивизий?

Тот отрапортовал.

— А у США?

Пришлось подзывать другого советника.

— Выходит, у СССР и Китая намного больше дивизий, чем у США и их союзников, — сказал Мао. — Почему бы нам тогда не ударить по Америке?

— Но счет идет уже не на дивизии, а на ядерные бомбы, — разволновался Хрущев, испугавшись, что его прямо сейчас втянут в Третью мировую.

— Сколько же бомб у СССР и сколько у США?

Пришлось звать третьего помощника. Узнав цифру, Мао заявил:

— В результате обмена ядерными ударами может погибнуть половина населения Земли. Но у СССР вместе с Китаем людей больше, и в результате будет достигнута победа коммунизма во всем мире.

Хрущева затрясло.

— Это совершенно невозможно! А что произойдет с советским народом, с малыми народами наших союзников — поляками, чехословаками? Они исчезнут с лица земли!

— Ничего, — махнул рукой Мао. — Я принес в жертву собственного сына. Теперь малые народы должны принести себя в жертву делу мировой революции.

Потом, когда перепуганный и униженный Хрущев уехал к себе в Москву, Мяо Ронг, будучи в очередной раз в гостях у Чжуси, позволил себе заметить:

— Надо ли дразнить русских? Их не смогли победить ни Наполеон, ни Гитлер.

— Зато их победит Мао! — ответил поэт заносчиво.

— У них есть хорошая поговорка: «Дай Бог нашему теляти да волка съесть», — не боясь никого, усмехнулся Ронг.

— Слушай, Тигренок, если бы кто другой позволил себе так со мной разговаривать...

— В том-то и дело, что я не кто-то другой. Я — твой настоящий друг. Смотри, поэт, твои склоки с русскими могут сыграть с тобой злую шутку.

Он словно напророчил. Вскоре дела у великого Мао пошли наперекосяк. Не получилось с его идеей большого скачка, не смогли наладить производство стали, как в Англии, а вдобавок на севере Китая разразилась страшнейшая засуха, а на юге шли непрестанные дожди. Начался массовый голод, каких давно уже не бывало. Еще недавно стали забывать при встрече спрашивать: «Ты кушал сегодня?» Теперь традиция воскресла.

Хрущев, накопивший обид на Мао, объявил, что отменяет соглашение о предоставлении Китаю технологии производства ядерного оружия. 30 сентября 1959 года отмечалась десятая годовщина Китайской Народной Республики, Хрущев прибыл на торжества, но сразу же повел себя грубо. Не улыбался, как раньше, не скакал от радости, как собачонка, а казалось, вот-вот оскалится и зарычит.

На другой день после празднования юбилея начались переговоры, во время которых Никита стал в открытую критиковать внешнюю политику Китая в отношении Индии, Тибета и Тайваня. Министр иностранных дел маршал Чэнь И вспылил:

— Политика СССР — это оппортунизм и приспособленчество!

В ответ Хрущев стал бешено орать на маршала:

— Если мы, по-вашему, приспособленцы, товарищ Чэнь И, то и не подавайте мне вашей руки! Я не пожму ее!

Мяо Ронг, сидевший в дальнем углу помещения, в котором проходили переговоры, в ужасе наблюдал за тем, как накалялись страсти. Ему казалось, вот-вот Мао щелкнет пальцами, ворвутся солдаты и перестреляют советскую делегацию.

— Вы не плюйте на меня с высоты вашего маршальского жезла! У вас слюны не хватит. Нас нельзя запугать! — кричал Хрущев маршалу Чэнь И.

Он собирался пробыть в Пекине неделю, но после этих скандальных переговоров заявил, что немедленно уезжает.

— У нас один путь — с китайскими коммунистами. Мы считаем их своими друзьями. Но мы не можем жить даже с нашими друзьями, если они говорят с нами свысока, — сказал Хрущев в аэропорту, а когда летел в СССР, в самолете напился, называл Мао старой калошей, оскорбительно говорил вообще о китайцах:

— Задолбали меня эти х...й-хуэи! Весь этот ихний суй-х...й-в-чай! Все эти сяй-хуяи!

На следующий год чудовищная засуха охватила весь Китай, и голод усилился. Ежедневно умирали десятки тысяч человек. Обезумев, люди ели землю, смешанную с сорняками, и от такой еды погибали в страшных муках. Даже в правительственной столовой дворца Чжуннаньхай ввели ограничения, а из меню полностью исчезли мясо и яйца. Всего же за время этого неслыханного по масштабам голода скончалось от двадцати до тридцати миллионов человек.

И в этих условиях Иван Иванович продолжал ссориться с Иваном Никифоровичем. Хрущев отозвал из Китая всех советских специалистов, а на съезде румынской компартии в Бухаресте стал орать в лицо главы китайской делегации Пэн Чжэня, который являлся мэром Пекина и заместителем Мао Цзэдуна:

— Ваш Мао — ультралевак! Ультрадогматик! Будда, который, понимаете ли, сидит и высасывает теории из пальца! И эта старая калоша мнит себя новым Сталиным! Он не считается ни с чьими интересами, кроме своих собственных.

— Вас, товарищ Хрущев, тоже во внешней политике бросает то в жар, то в холод, — ответил Пэн Чжэнь. — А что касается Сталина...

— Что касается Сталина, милый мой, — заорал Никита, — то если вам так нужен Сталин, забирайте у нас его гроб! Мы пришлем вам его в специальном вагоне!

Обиднее всего для Мао было то, что на фоне его провалов Хрущев торжествовал, выдержал противостояние в Карибском кризисе и запустил в священные небесные своды первого космонавта.

— Какое прекрасное лицо у Гагарина! — восторгался Мяо Ронг, беседуя с Мао Цзэдуном. Они прогуливались по Великой китайской стене. — Снова лицом СССР стало молодое лицо, а не оплывшие и покрытые старческими горошинами лица членов Политбюро... — Мяо Ронг прикусил язык, покосившись на шарик-родинку, сидящую у Мао между подбородком и нижней губой. — Хм... Стоят на трибуне мавзолея Ленина в буржуйских шляпах. А теперь в СССР даже появился новый лозунг: «Коммунизм — это молодость мира, и его возводить молодым!»

— Чепуха, Тигренок, — скептически отвечал поэт, сделав вид, что не слышал про горошины. — Весь запас силы у них — это то, что было накоплено Сталиным, а Никита лишь пользуется этими запасами энергии.

— И тем не менее Советский Союз — в космосе!

— Русские, конечно, великий народ, — хмуро отвечал Чжуси. — Но не они, а мы, китайцы, построили такую стену. Подумай только, какая энергия у нашего народа!

Пару раз Мяулин ездил в командировки в СССР и оба раза привозил с собой статьи с обширными впечатлениями. В целом он был согласен с Мао Цзэдуном — коммунистическая идея в России стала подгнивать. Лозунг «Долой советский ревизионизм!» не сильно смущал его, хотя резкое ухудшение отношений между его родиной и родиной Ли не могло не огорчать.

И еще в тот год, когда в космос полетел Гагарин, Мяо Ронг с горечью узнал о самоубийстве американского писателя Хемин Гуэя, того славного парня, с которым они познакомились в «Клозери де лила» за несколько дней до гибели его незабвенной Ли.

* * *

А годы все шли и шли, и вот уже сорок лет миновало с года первого съезда в Шанхае, встречи с любимой, крещения, женитьбы, бегства в Европу и гибели той, кого он так и не мог забыть. Когда он смотрел на их единственную фотографию, сделанную истинным фотохудожником на Монмартре, казалось, этот снимок выполнен только вчера и Ли где-то рядом, вот-вот она подойдет к нему и прикоснется своей нежной щекой к его щеке. Она смотрела на него с фотографии неизменно влюбленным взглядом, неподвластным времени.

— Смотри на меня, — похвалялся Мао, прогуливаясь вместе с Ронгом и красавицей Чжан Юйфэн по горам Цзингана, куда приехал вместе с новой любовницей показать ей места своей боевой славы. — Мне скоро семьдесят, во рту все зубы железные, а я снова влюблен.

Он уже давно не жил с отцветшей красавицей Цзян Цин, а свою неувядающую похотливость удовлетворял с танцовщицами из ансамбля песни и пляски Народно-освободительной армии Китая. Но в конце 1962 года в своем спецпоезде познакомился с восемнадцатилетней Чжан Юйфэн, спросил ее, не хочет ли она обслуживать его в личном купе, и та стала его любовницей.

— И тебе еще не поздно вкусить радостей любви. — Мао толкал Ронга плечом.

— Ты опять за старое, — усмехался Ронг. — Лучше скажи, новая влюбленность вдохновила тебя на новые стихи?

— А как же! Слушай:

И сорок пять лет прошло с того самого главного года. Ронгу исполнилось шестьдесят шесть, но он все еще чувствовал себя тем же Тигренком Мяу, самозабвенно влюбленным в русскую Лисичку Ли. Годы не брали его, физически он нисколько не истратился, и приди она, девятнадцатилетняя, к нему сейчас, она нисколько бы не почувствовала, что ему пошел седьмой десяток. Разве только виски все больше серебрились с каждым годом, как некогда у ее неудачника-жениха.

Полный сил, товарищ Мяо Ронг принял участие в историческом заплыве по реке Янцзы, устроенном товарищем Мао Цзэдуном. Точнее, он плыл на том катере, с которого Мао сошел в воду, чтобы отдать себя течению и снова проплыть кверху пузом тридцать километров. Вдоль берегов великой реки толпы народу размахивали красными знаменами и алыми флажками, из громкоговорителей неслось «Алеет Восток», мелодия величественная, но на открытых пространствах становящаяся надсадной, навязчивой. Люди, подъехавшие к берегу на автомобилях, сигналили. С кумачовых транспарантов смотрели на происходящее золотые и белые иероглифы изречений великого Чжуси: «Набраться решимости, не бояться жертв, идти на преодоление любых трудностей ради грядущей победы!», «Сплоченность, напряжение всех сил, ответственность и живость!», «Со всей строгостью отнесемся к тому, как империалисты давят на нас!», «Долой советский ревизионизм!». Председатель Мао, видя всеобщее воодушевление, взволнованно восклицал в своей певучей манере, будто читал стихи: