— Может, и мы тоже — chez nous?[15] — робко предложила Наталья Васильевна.

— Ну уж нет уж! — сердито-весело взревел Толстой. — Кутить так кутить, гулять так гулять! Вот так и четыре года назад все забились в свои уголочки, chez moi[16] да chez nous, а большевики и взяли нас тепленькими, сонненькими! Да здравствуют большевики, господа! — крикнул он нарочно с вызовом в сторону проходящей мимо еще одной русской компании.

Оттуда злобно зыркнули в его сторону и прибавили шагу.

— Алешка! Побьют! — рассмеялась Наталья Васильевна.

— Кишка тонка, — махнул артиллеристом Алексей Николаевич и крикнул вослед убегающей русской компании: — Трусы! Малохольные! Сеновал!

В поле его зрения возник продавец воздушных шаров, которые, как огромная свора собак, рвались с поводков, завидев в небесах добычу. Он поманил к себе француза, да и тот оказался русским. Толстой ему:

— Permettez, monsieur![17]

А тот ему таким тульским:

— Сильвуплю, — что оставалось только снова расхохотаться, а это Алексей Николаевич делал с удовольствием и постоянно.

— Сколько нас? Восемь? — глянул Алексей Николаевич на жену, Ли и Ронга.

— Каких восемь! Четверо! — крикнула Наталья Васильевна, простодушно смеясь. А Лиса подумала про нее: «Какая она славная!»

— Так у меня же двоится, — продолжал клоунаду Толстой. — Ладно, мусью сильвуплю, давай нам четыре шара.

Он расплатился и взял шары.

— Мерси баку, — сказал смешной лярюсс.

— Баку — это за Кавказом, правильно надо говорить: «мерси в боку», — выдал ёрническое поучение Алексей Николаевич.

Но и лярюсс показал, что за словом в карман не полезет:

— Спаси боку! — И пошел дальше, восклицая: — Ле баллон! Ле баллон! А вот кому ле баллон!

— Отменный лярюсс, — похвалил его вслед Алексей Николаевич и раздал всем по шару. — Держите.

— И что мы будем с ними делать? — спросила Наталья Васильевна.

— Как что! Запустим в небо! — ответил писатель. — Каждый загадывает желание и на счет «три» отпускаем. Раз...

— Погодите, погодите! — взмолилась Лиса. — Ромяу, ты понял, что надо делать?

— Понял, — кивнул Роман. — Поплосить у неба тли желания.

— Очаровательно! — снова рассмеялся Толстой.

— Да нет же, Мяу! Не три, а одно желание и отпустить шар, когда скажут «раз, два, три».

— Понял, — сказал Роман и нахмурился, формулируя в голове свое желание.

— Раз... Два... Три! — И Толстой первым выпустил свой шар, за ним в небо устремились три других. — Полетели желаньица наши. Aux coeurs leger, semblable a ballons![18]

Лиса внимательно смотрела, как летят в небо шары. Впереди всех — шар Толстого, за ним дружно держались друг друга три другие. Вдруг один резко отпрыгнул в сторону и полетел отдельно, в сторону Эйфелевой башни. Только Ли уже не смогла определить, чей это был шар — ее, Ронга или Натальи Васильевны. А неугомонный Толстой уже увлекал к другим забавам.

— Такси! — крикнул он проезжавшему мимо водителю, с важным видом сидящему за рулем новенькой желтой «торпеды», как французы окрестили модель Renо GR. Тот остановился:

— Же вуз экут?

— По роже видно — лярюсс! — засмеялся Алексей Николаевич.

— Так точно, ваше сиятельство! — улыбнулся шофер.

— Садимся, садимся! — распоряжался хмельной весельчак, подталкивая двух русских женщин и одного китайца к машине.

— Да здесь пешком же! — возразила Ли.

— Бог с ним, с вашим рестораном! — отмахнулся артиллерист. — Сейчас кататься! Как зовут нашего возницу? Любезнейший, как к тебе обращаться?

— Прапорщик Касаткин, ваше сиятельство.

— Почем знаешь, что я сиятельство? А я ведь, братик мой, и впрямь граф.

— Что же мы, не видим человека?

— Верх опусти, прапорщик, хочется свободы.

— Не застудитесь? — заботливо осведомился шофер.

— Сегодня не холодно.

— Куда изволите?

— В Россию, прапорщик Касаткин!

— Это пожалуйста. По какому маршруту?

— По прямому. Пока что вдоль Сены.

— Рад стараться, ваше сиятельство!

И они помчались в желтой «торпеде» с открытым верхом. Толстой впереди, рядом с водителем, его жена, Лиса и Роман — на заднем сиденье. Хоть вечер и радовал теплом, но, когда помчались, ветерок стал быстро остужать головы — мол, я вам покажу Сеновал! Ишь вы!

— Живем в Пассях, катаемся на таксях! — воскликнул Алексей Николаевич. — Второе нашествие русских варваров на Париж.

— И одного китайца! — приплюсовала Лиса своего Мяу к варварам.

Пролетев набережную Бранли, «торпеда» перемахнула через Сену по мосту Альма и устремилась в сторону Елисейских полей. Алексей Николаевич громко пел «Боже, царя храни», Касаткин от всей души подпевал ему, впадая в патриотически-монархический восторг, но едва «торпеда» свернула на Шанз-Элизе, Толстой без паузы перешел от царского гимна к «Интернационалу» и первый куплет пропел в полном одиночестве, при явном и полном неодобрении прапорщика Касаткина, но, когда дошел до второго катрена, Ронг стал вдруг ему громко и весело подпевать:

И следующий катрен они уже громко распевали, совершая поворот по площади Звезды вокруг Триумфальной арки, где еще три дня назад Ли возмущалась надписями, свидетельствующими о том, что Наполеон и при Бородине победил, и при Малоярославце...

— И даже при Березине, где его, драпающего, наши лупили и в хвост и в гриву, еле ноги унес, собака!

И вот теперь под своды чванливой арки неслись голоса писателя Толстого и ее мужа Романа:

— Алеша, тебя арестуют! — с испуганным смехом кричала Наталья Васильевна.

— И прекрасно! — поворачивал он к ней лицо, ставшее цвета красного знамени. — Если я отсижу тут в тюрьме за исполнение большевистского гимна, нас в Совдепии примут с распростертыми объятиями. А вы, молодой человек, откуда знаете «Интернационал»? Уж не коммунист ли?

— Да, я коммунист, — с гордостью объявил Роман.

— Что, взаправду?

— Да, возаплавду.

— Так поедем же вместе в страну большевиков!

— Да, поедем, конечно.

— Прапорщик Касаткин! В Россию, пожалуйста!

— Нет уж, увольте, господа, туда мне путь заказан.

— Ну, хотя бы до границы.

— Прошу уточнить, куда на самом деле путь держим-с?

— Прямо, прямо и прямо! Если я не ошибаюсь, Елисейские поля тянутся с запада на восток. Как раз — в сторону России.

— Шутить изволите?

— А разве вы, прапорщик, до сей поры воспринимали этого господина всерьез? — спросила Наталья Васильевна. — Не слушайте его, сворачивайте здесь направо!

И желтая «торпеда» полетела мимо Гран-Пале и Пти-Пале на самый красивый в мире мост Александра Третьего, подаренный французам Николаем Вторым. Золотые крылатые статуи горделиво сияли в парижской ночи, напоминая пассажирам «торпеды» о величии России.

— Этот мост наш, забираем его с собой! — кипятился Алексей Николаевич. Судя по всему, ему уже хотелось выпить, потому что перерыв в возлияниях затянулся. — Он должен украшать Москву, а не Сену! Заверните нам его! Прощай, Париж! Мы прощаемся с тобой, самый великий и прекрасный Сеновал на свете!

Когда свернули на набережную Орсе, пришлось на пару минут остановиться. Из какой-то повозки выпали кирпичи, и двое старичков подбирали их с улицы, клали обратно в повозку. Тут до уха Лисы долетели слова, сказанные неподалеку по-французски:

— Глянь-ка! Да ведь это наш китаец, с которым мы вместе плыли в Шанхай!

Она оглянулась и увидела двух молодых француженок, которые махали руками и кричали:

— Мсье китаец! Мсье китаец!

Он посмотрел на них и улыбнулся, тоже помахал рукой, чем мгновенно вызвал выстрел ревности:

— Это что за кокотки?

— Это так... Ничего особенного, — покраснел Роман.

«Торпеда» поехала дальше.

— Что значит «ничего особенного»? Признавайся немедленно, что у тебя с ними было!

— Да нет, ничего, — моргал глазами Роман. — Мы просто вместе плыли в Шанхай. На пароходе.

— И?

— И просто ничего. Сидели разговаривали.

— Может, ты хочешь к ним? Вон они все еще машут тебе как безумные.

— Нет, я не хочу к ним. У меня есть ты.

— Остановимся у вокзала, не мешает горло промочить, — помрачнев, приказал Алексей Николаевич.

Касаткин притормозил, развернулся и вырулил к вокзалу Орсе. Тотчас возле торпеды нарисовалась новая компания русских, среди которых оказался знакомый Толстого, человек лет тридцати, с цыплячьими усиками.

— Алексей Николаевич!

— Николай Васильевич!

— Вы тоже куда-то едете?

— Нет, просто хотим выпить.

— Поехали с нами на поезде в Фонтебло.

— Сколько там? Четверть двенадцатого? А поехали!

— Хотим там отметить четвертую годовщину.

— Замечательно! Едем! Кстати, вот этот китаец, его зовут Ронг Мяу, — коммунист. Наташенька, это же сменовеховцы. Айда с ними в Фонтенбло! — И, не дожидаясь ответа жены, которая, судя по всему, обычно соглашалась на все его прихоти, Толстой обратился к Роману и Лисе:

— Едете с нами?

— Едем, — кивнул Роман.

— Не едем, — возразила Лиса.

— Отчего же? — огорчился Алексей Николаевич.

— Оттого же! — надулась Лиса, все еще переполненная ревностью. — Оттого что я соскучилась по мужу.

— Так он же рядом с вами, любезнейшая.

— Рядом. Да только мы с ним не одни.

— А! — понял Алексей Николаевич и снова огласил округу своим громким смехом. — Ну, тогда отпускаю вас. С миром изыдите! — И он перекрестил их, но не крестом, а звездой: лоб — нога — плечо — другое плечо — другая нога. Перезвездил. — Касаткин, голубчик, прости за все. Вот тебе. Хватит? А эту парочку довези: рю Ренуар, сорок восемь, напротив дома Бальзака. Хватит?

— Премного благодарны-с.

— Ну, все! — Толстой дыхнул на Лису и Романа алкогольными испарениями и духом новых похождений. — Ждите нас на Ренуаре, пакуйте чемоданы, мы вернемся и все вместе, — он лихо присвистнул, — в Совдепию, в страну будущего! Ура!

Так они и расстались. Алексей Николаевич и Наталья Васильевна влились в компанию сменовеховцев, и еще можно было расслышать, как Толстой громко объявил:

— Начистим французам Фонтенбло!

«Торпеда» покатилась по набережной Орсе вдоль ночной Сены.

— Вон твои француженки! Еще не поздно. Поезжай с ними, а я пройдусь пешочком, — все еще кипела ревностью Лиса.

— Я не хочу, — стойко держался, сжимая тонкие губы, Роман.

— Отчего же? Вон они какие миленькие курочки-дурочки! Давай, вали к ним!

— Я тебя люблю.

— То-то же! Ладно, прощаю. А раньше говорил: «люлю». Скажи: «люлю»!

— Нет, люблю. Я теперь хорошо русский говорю.

— Дико по тебе соскучилась! Господин Касаткин, нельзя ли побыстрее?

— Можно-с. Малость прибавлю. А то боюсь застудить вас. Ветерок-то!.. Может, поднять крышу?

— Некогда. Едем, не останавливаемся! — И Лиса прильнула к своему Роману, прижалась, стуча зубами. — Грей меня!

* * *

— К вам заходил некий господин, — доложила консьержка Маруся, тоже из эмигранток. Лиса уже успела прозвать ее «Маруся-ларуся». — Весьма импозантный. Только пьяный.

— Что хотел?

— Оставил вам это.

Маруся-ларуся протянула Лисе конверт.

— Ладно, потом прочитаем! — И Лиса нетерпеливо повлекла мужа наверх.

Ворвавшись в квартиру, она яростно на него набросилась, жадно целуя и срывая одежды, успела ногой пнуть дверь, замок которой хорошо сам собой закрывался, если с ним обращаться уважительно, а если так, то ударялся и отскакивал, оставляя дверь приоткрытой.

О, если бы не эта невежливость в отношении замка!..

Утолив любовный голод, они лежали, раскинувшись на широкой кровати, счастливые, утомленные. Лиса проводила указательным пальцем по груди мужа:

— На тебе совсем нет ни волоска на груди. И мне это даже нравится. Я чуть не убила тебя, когда ты улыбнулся этим противным француженкам. Такая ревность вспыхнула! А потом — жажда!

В комнате царил полумрак. Эта квартира была обставлена небогато, но с большим вкусом. В спальне висела картина, изображающая повернутую спиной к зрителю девушку в белоснежном кружевном платье, пытающуюся в прыжке повторить летучесть Эйфелевой башни, изображенной на заднем плане.

— Один из четырех шаров сбежал от остальных, — задумчиво произнесла Ли. — Боже, как хочется жить дальше! Так, как мы живем с тобой, мой Сяу-Мяу. Как хочется снова оказаться в том вечере, когда мы впервые встретились! Мяу, сегодня какой-то особенный вечер. Я как никогда счастлива. Лежи и не шевелись.

Она выбежала из спальни в гостиную, закрыла за собой дверь. Роман посмотрел на часы — без пяти минут полночь. Через пять минут у них с Лисой наступал китайский день, и он снова станет Мяо Ронгом, а она — Мяо Ли. Что она там затеяла? Какую очередную свою выдумку?

Ровно в полночь дверь спальни распахнулась, и Ронг увидел не Ли, а снова богиню луны Чан Э, в великолепном ярко-красном костюме, который они вместе с его костюмом того маскарада привезли с собой в Париж. Спереди к платью крепились богато украшенный фартук и сетка цветных шнуров с вплетенными нефритовыми кольцами. Головной убор состоял из золотых лепестков и был украшен цветами из алого граната. На лицо с этого головного убора, подобно струям дождя, ниспадали нити нефритовых шариков.

— Как ты прекрасна, жена моя! — в восхищении воскликнул Ронг по-китайски.

— Струи дождя... Струи любви... — загадочным голосом ответила Ли по-французски. Она снова исчезла, а вернувшись, бросила Ронгу его одежды. — Одевайся, Тигренок! — крикнула она мужу по-китайски. — Сегодня у нас маскарад! Три дня назад было сто дней со дня нашей встречи, а мы забыли отпраздновать.