— Как же мы забыли подсчитать, — вздохнул Ронг, облачаясь в темно-синий халат, расписанный драконами, с колоколообразными рукавами, украшенными манжетами, обтянулся по талии широким поясом вишневого цвета.

— Я сама только что подсчитала, когда захотелось нарядиться в платье богини луны. Идем, Мяу, у нас есть бутылка вина и пирожные.

Они вышли из спальни в гостиную, и он хотел включить электрический свет, но Ли попросила его зажечь свечи. Вскоре пять золотых языков пламени в разных углах озарили комнату.

— Ты так прекрасен, супруг мой! — воскликнула Ли, глядя, как Ронг откупоривает штопором бутылку вина.

Он посмотрел на нее и засмеялся:

— Ты так прекрасна, жена моя!

— За нас, Сяу-Мяу! За нашу любовь!

— За нашу любовь, Ли!

Темно-красное, почти черное бордо побежало в бокалы. Стекло зазвенело, губы приникли к краям бокалов.

— А ты отвернись! — приказала Ли массивной статуэтке Наполеона, хмуро взиравшего на их счастье из темного угла гостиной. — Завтра тебя здесь не будет. Ишь ты, стоит и подсматривает!

Она обратила внимание на белый бумажный прямоугольник, брошенный на пол, когда Ли, обвиваясь вокруг Ронга и целуя его, тащила мужа в спальню. Конверт так и остался валяться, и теперь она подняла его, открыла и прочитала на небольшом кусочке картона написанное пляшущим почерком: «Мне необходимо передать вам значительную сумму денег от организации “Лебединое озеро”. Зайду позже. Профессор Юпитер Шварценшванн».

— Что-то мне это очень не нравится, — промолвила Ли по-русски, чувствуя, как легкое опьянение бежит по жилам.

— И сегодня, значит, сто дней со дня гибели моего друга Конфуция, — вздохнул Ронг по-китайски.

Душу Ли охватила тревога.

— Замок! — воскликнула она и хотела пойти проверить, захлопнулась ли входная дверь.

Но в ту же минуту дверь распахнулась, и перед ними предстал мрачный и пьяный человек в черном костюме, плаще нараспашку и серой шляпе, которую он снял и отшвырнул в угол. В отличие от Ли, он аккуратно закрыл дверь, и замок за ним надежно захлопнулся.

— Полковник Трубецкой! — в ужасе воскликнула Ли.

— Бон суар, — щелкнул он каблуками и с отвращением усмехнулся. — Гляжу, у вас тут весело! Маскарад устроили, голубочки?

— Кто вам позволил входить без разлешения? — сурово спросил Ронг.

— Кто? — пьяно уставился на него Борис Николаевич. — А вот этот господин. — И с этими словами он вытащил из кармана вороной пистолет. Ну, что скажете, богиня луны Чан Э?

— Скажу, что и сегодня охотнику И не достанется никакой добычи, — ответила Ли.

— А вы еще похорошели, деточка, — зло промолвил Трубецкой. — Пора кончать балаган. Пора вернуться к суровым мужским законам Илиады.

— Вы сильно пьяны, охотник И, — усмехнулась Ли. — Напились для храбрости? А вы, как вижу, отменный сыщик, коли смогли разыскать нас. Вам бы в сыске служить. Хорошая профессия для эмигранта в Париже. Не станете же вы руль крутить. И спрячьте, пожалуйста, свою пугалку.

— Пугалку? Неужто вы, Елизавета Александровна, думаете, что я пришел пугать вас?

— Именно это я и думаю, — продолжала храбриться Ли, почувствовав, что только так можно избежать несчастья. — Спрячьте пистолет, кому сказано! Не то я стану кричать. — Она приблизилась к окну и распахнула его.

В эту минуту Ли померещилось, что сирень — белая, лиловая, синяя — хлынула ей в лицо!

— Вас я не трону, — сказал Трубецкой. — Вы — дочь генерала Белой армии, и я обязан вернуть вас родителям. А вот этого... За то, что он убил офицера Белой армии Арнольда Гроссе, я сейчас застрелю у вас на глазах. Иначе он снова как-нибудь улизнет от справедливого возмездия.

— Вы не сделаете этого, — с презрением произнесла Ли. — Бог не допустит.

— Бог?.. — усмехнулся Трубецкой. — Ну и дура же вы, Елизавета Александровна! Да посмотрите на себя трезво. Вырядилась в какие-то китайские тряпки, хочет быть китаянкой. Нашла себе этого урода китайского и бегает с ним по миру. От чего бегаешь? От судьбы своей, лапочка! От меня. Я твоя судьба, а не этот молокосос. Который до тебя из кровати в кровать скакал, да и потом будет изменять тебе направо-налево. Потому что китайцы сладострастники, у них нет понятий верности. Да, я узнавал про них. Как только ты утратишь красоту молодости, он тотчас найдет себе какой-нибудь новенький влажный жасмин. Ну что ты так смотришь на меня, с такой ненавистью? Я же правду говорю тебе и добра желаю. С певичкой этой, с этой продажной Ай-Лули... Да мы с ним делили ее, вместе спали с ней, только он раньше, а я позже.

— Заткнись! — крикнул Ронг по-французски.

— Нет, это ты tait-toi! — разъярился Трубецкой и направил дуло пистолета на Ронга. — Что, сволочь, не выучил еще, как по-русски «заткнись»? Не нравится правда-матка? А в русском языке есть такое понятие — правда-матка. Она всему основа. А все остальное кривда. Так вот, слушайте, птенчики! Ах ты, Лиза-Лизавета, моя сладкая конфета... Еще не поздно, опомнись! Вот моя рука! — он протянул в сторону Ли руку с распахнутой ладонью. Левую, потому что правой целился из пистолета в Ронга. — Бери ее, и мы пойдем с тобой по жизни. Правильно пойдем, а не по подпольным коммунистическим норам. И тогда я не убью этого урода, пусть живет. Все равно рано или поздно подохнет в каких-нибудь застенках. Или в боях за свою, как там ее... la revolution permanente[21]... так, что ли? Хватай мою руку! Я даю тебе спасение. Я, полковник русской армии Трубецкой, георгиевский кавалер. Ну же! Не будь дурой!

— Затыкнись! — крикнул Ронг уже по-русски.

— Молись своим китайским демонам, мальчик! — прорычал Борис Николаевич, стараясь пробудить в себе жестокость, но не находя сил для свершения убийства. Ему бы вспомнить фамилию того руководителя солдатского комитета, застреленного им в окопах весной 1917 года, но, как бывает с пьяными людьми, это слово, эта фамилия, постоянно жившая в его сознании, именно сейчас не хотела выплывать. Он наставил дуло пистолета на Ронга.

— Перестаньте, прошу вас! — воскликнула Ли, и голос ее дрогнул. — Борис Николаевич! Ведь вы же хороший человек!

Трубецкой целился в Ронга, но никак не мог заставить себя надавить на спусковой крючок. Тут почему-то его внимание привлек Наполеон, угрюмо взирающий на происходящее.

— Гляжу, вы уже офранцузились, — зло усмехнулся полковник. — Бонапарту поклоняетесь.

Он перевел дуло пистолета на Наполеона и хотел сделать жест, будто стреляет в него, но неожиданно нажал на курок, и комнату оглушил выстрел. Наполеон отозвался каким-то пружинным звуком, и в следующую секунду Ли упала ничком, ударившись лбом о подоконник.

— Ли! — закричал Ронг и бросился к ней.

— Что за дьявол... — пробормотал Трубецкой, оглядывая пистолет, будто впервые увидел его в своей руке.

Ронг приподнял упавшую жену, в ужасе осматривая ее. Он хотел что-то кричать ей, но горло сковало судорогой, как бывает в страшных снах. Он уже видел, что его Ли мертва. Под левой лопаткой у нее стремительно расплывалось кровавое пятно, не сразу заметное на ярко-красной шелковой ткани.

— Ненако, — произнес полковник. Душу его объяло отчаяние.

Ронг в ярости вскочил, ринулся к Наполеону, схватил увесистую статую, и, прежде чем Трубецкой мог сообразить, что надо защищаться, стрелять, Мяо швырнул бронзового императора со всей силой в полковника. Тот упал навзничь. Ослепший от ненависти Ронг снова схватил статую, поднял ее над собой и обрушил на грудь Трубецкого. Раздался мокрый, хряпающий звук, и вот уже два бездыханных тела лежало на полу.

В гостиной квартиры, в которой еще так недавно искрилось счастье и звенела радость, теперь чернела смерть.

Ронг замер, заледенел, окаменел, сам превратился в бронзовую статую. Стоял и смотрел на мертвую Ли и убитого им Трубецкого. Жизнь, которая еще несколько минут назад весело летела в будущее, вдруг свернула не туда и превратилась в небытие. И он, Мяо Ронг, все еще продолжал двигаться в будущее, а эти двое — его самое любимое существо и самое ненавистное — секунда за секундой удалялись от него, оставшись навсегда в прошлом.

Он настолько окаменел, что не мог плакать, и даже не думал, что в таких случаях люди рыдают, рвут на себе волосы, кричат на всю округу. Нет, им овладело какое-то ледяное спокойствие, будто он тоже умер. И даже странно было, что умер, а продолжает двигаться, жить своей ледяной жизнью.

Он взял на руки еще совсем теплую Ли и отнес ее в спальню. Бережно уложил в постель, расправил складки одежды, взял гребешок и причесал волосы. Веки у Ли оставались полуприкрытыми, и он закрыл их, дабы богиня луны Чан Э не видела, что она умерла, а он все еще жив.

Убитого полковника он за ноги оттащил в глухой угол гостиной, уложил рядом с ним кровавую статую и горестно подумал, что не зря Ли намеревалась избавиться от Наполеона, который в итоге убил и ее, и Трубецкого.

На полу разлилось много крови, особенно от Трубецкого, чья грудная клетка была проломлена. Ронг убрал окровавленные ковры, а лужи крови застелил сухим ковром, взятым из спальни. Потушил свечи.

В голове промелькнуло: «Я как будто убираю следы преступления».

Во входную дверь постучали. Ронг открыл, на пороге стояла Маруся-ларуся.

— Вы слышали выстрел? — спросила она.

— Кто-то стрельял на улице, — ответил Ронг.

— А мне показалось, где-то на верхних этажах. У вас все в порядке?

— Да, госпожа Мяо Ли спит.

— А тот господин?

— Он ушел.

— Вот как? А я не видела. Наверное, когда отходила на пару минут. Экий на вас наряд интересный!

— Это особенный китайский костюм. У нас сегодня особенный день.

— Красиво. Вам идет. Извините за беспокойство. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Малуся, — холодно отозвался Ронг и закрыл дверь.

Он остался один в этом склепе, еще недавно бывшем их домом. Теперь здесь находились его неживая жена, ее неудавшийся жених, тоже мертвый, и он, Мяо Ронг, пока еще живой, но уже приговоренный.

Он взял у убитого полковника пистолет, прошел в спальню, зажег там свечи, те, которые еще недавно горели для них двоих, живых. Осторожно лег рядом с Ли. Смотрел на ее лицо. Долго, так долго, что стало казаться, будто Ли дышит. Но она не дышала, и он взял пистолет в обе руки, направил отверстием себе в сердце, палец правой руки просунул к спусковому крючку и стал ждать, когда воля даст толчок к нажатию. Он лежал и долго, очень долго ждал, покуда, сам того не заметив, не провалился в смерть.

* * *

На другой день Мяо Ронг проснулся около полудня и увидел уже белое и слегка заострившееся лицо Ли. В руках его по-прежнему покоился пистолет, но отверстие смотрело не в сердце ему, а мимо, в потолок. Внутри все заледенело, и больше не осталось желания даже свести счеты с жизнью.

Он вглядывался в любимое лицо, не желающее ничего сказать ему, не стремящееся вернуться в сей мир. На лбу образовалось посинение, и он вспомнил, как, падая, Ли ударилась лбом о подоконник.

Он переоделся в европейский костюм и отправился за цветами. Купил их очень много, столько, чтобы можно было унести в охапке.

— Вот это да! — воскликнула консьержка. — У вас праздник?

— Да, — сухо ответил он и стал подниматься наверх. Розы уронили несколько лепестков на ступени.

Войдя в квартиру, он вздрогнул — ему показалось, что Ли шевелится в спальне. Представилось, как она вдруг выйдет ему навстречу и все, что произошло вчера, — лишь страшный сон.

Но в их кровати лежала вечным сном спящая красавица. И он стал украшать ее цветами. Ему очень хотелось заплакать, но почему-то слезы не шли, будто навсегда кончились.

Даже полковнику Трубецкому досталось несколько цветов. Ведь, как ни крути, он желал стать ее мужем. И теперь Трубецкой, а не Мяо Ронг ушел вместе с прекрасной Ли туда, в вечный сон.

Дальнейшее движение следовало перепоручить кому-то, и Ронг снова спустился к консьержке.

— Малуся, вызовите, пожалуйста, полицию.

— Зачем?!

— Так надо. Звоните.

Консьержка медленно сняла телефонную трубку, глядя изумленно на странного китайца.

— Но что я должна сказать?

— Звоните, я сам им все скажу.

* * *

Первое время его держали в полицейском участке, по нескольку часов в день допрашивали. Он сохранял хладнокровие, на вопросы отвечал спокойно и четко, говорил в основном правду, подробно поведал следователям Виврону и Жюино историю встречи с дочерью русского генерала, историю их любви и женитьбы. Утаил, что участвовал в съезде молодых коммунистов, сказав, что ехал в Ситан навестить родителей, а по пути задержался в Шанхае, чтобы развлечься, и богатый предприниматель Ли Ханьцзюнь привел его в российское консульство на бал-маскарад.

— Вы можете дать телеграмму этому человеку, известному во всем Шанхае, и он все подтвердит.

Ронг ничего не стал говорить про убийство Арнольда Гроссе. Привез жену в Ситан под благословение родителей, молодожены пожили некоторое время в китайской Венеции и отправились в Париж, где Ронг продолжил свое ресторанное дело. Поведал о знакомстве с русскими писателями.

— Вы можете поговорить с господином Толстым и его супругой, живущими этажом выше. Они расскажут вам о нас.

И наконец Ронг подошел к рассказу о самом главном трагическом событии своей жизни.

Следователям нравилось то, что молодой китаец так хорошо изъясняется по-французски, лишь некоторые слова произносил очень смешно, и они в таких случаях не могли сдержать улыбку.

— Мсье Трубецкой считался женихом дочери генерала Донского. Но она предпочла выйти замуж за меня, и мсье Трубецкой затаил сильнейшую обиду. Когда мы отправились в Париж, он пустился за нами в погоню. Каким-то образом ему удалось узнать наш адрес. И он явился среди ночи к нам. Угрожал пистолетом. Возможно, он не собирался стрелять. Но его разозлило присутствие статуи мсье Наполеона, к которому у всех русских неприязненное отношение. И мсье Трубецкой выстрелил с мсье Наполеона.