* * *

Еще через пару дней, 6 ноября, вечером стояла хорошая осенняя погодка, и они отправились гулять, оставив ресторан под присмотр нового служащего, пожилого китайца, нанятого несколько дней назад, но быстро зарекомендовавшего себя с наилучшей стороны. День у них был русский, а стало быть, Ли, как в китайской сказке, превратилась в Лису. На ней, свернувшись, сидело боа из страусовых перьев, которое она обожала носить в память о путешествии на «Тайпине», хоть и омраченном ссорами и тошнотой, но в целом счастливом, и Ли любила всячески теребить это боа, подбрасывать на ладони, по-всякому обвивать им себе шею и грудь.

— Почему-то многим парижанам эта башня до сих пор кажется уродливой, — сказала Лиса, задрав голову и любуясь творением Эйфеля, прочерченным на фоне бледного, озаренного луной неба. — Я читала, что Мопассан даже предпочитал обедать в ресторане на смотровой площадке башни. Говорил, что, только находясь на башне, не видишь ее и не возмущаешься ее уродством.

— Большой чудак! — счастливо засмеялся Роман, целуя Лису.

— А мне она нравится. Своей новизной. Своей какой-то упругой юностью.

— Да, мне она тоже очень нравится. — Роман внимательно присмотрелся к башне и добавил: — Она бежит в небо.

— Это точно. Вот смотри, Мяу. Весь Париж — это сплошные узорчатые решетки под окнами домов, понастроенных бароном Османом. Эти бесчисленные красивые узоры бегут и бегут параллельно улицам, ими можно бесконечно любоваться. А Эйфель устремил их в небо. Его башня — как бы продолжение этих узорчатых решеток, но в ней они обрели свой главный смысл — небеса.

— Ты очень красиво говоришь, — восхитился Роман. — Жаль, что здесь нет Мао Цзэдуна. Он поэт. Услышав твои слова, он превратил бы их в стихи.

— И смотри, милый мой Мяу, — продолжала свои рассуждения Лиса. — Это очень похоже на жизнь. Жизнь, как узоры на металлических решетках, движется по-над землею. Движется, движется, покуда не приходит день и час, когда Бог призовет эту жизнь человеческую к себе на небо. И тогда весь хитросплетенный узор человеческой жизни устремляется ввысь, точно так же, как эта прекрасная башня. И это так прекрасно!

— Я не хочу, — сказал Роман.

— Не хочешь в небеса? — засмеялась Лиса. — А я хочу. Но только не скоро. Очень не скоро. Хочу насладиться долгой и счастливой жизнью. С тобой. Моим милым Сяу-Мяу. Хоть ты и противный коммунист.

— Сегодня русский день, а ты называешь меня Мяу, — заметил Роман.

— Но мне так нравится называть тебя Мяу! Вот что, по русским дням я буду называть тебя Ромяу. Пойдем к нам, я так хочу насладиться жизнью!

Они поцеловались и пошли по Йенскому мосту на правый берег Сены. Ночной Париж светился многочисленными огнями, коих с каждым вечером становилось все больше. После великой войны они, как светящиеся перелетные птицы, возвращались в город любви.

— Я попросила Франсуазу, — вспомнила Лиса. — Завтра его унесут.

— А мне он нравится, — пожал плечами Роман.

— Ну как тебе не стыдно, Сяу-Мяу! — Лиса шлепнула мужа ладонью по плечу. — Этот злой гений принес России столько горя. Я всегда говорила, что если в русском доме есть его изображения, картины или статуэтки, то в этом доме живут предатели.

— Ты патриот, — с уважением произнес Роман. — Наша борьба за коммунизм основана на патриотизме. Так решил Мао Цзэдун. Вожди русской революции отказались от патриотизма. Они не хотят любовь к своей стране. Они за полный интернационал.

— Коммунизм, революция, интернационал... Прости, Ромочка, но я очень не скоро смогу слышать эти слова без ненависти и внутреннего содрогания.

— Я понимаю тебя. Но у нас в Китае все будет не так, как у вас в России. Мы будем бережегно...

— Бережно.

— Бережно делать с народом. Чтобы народ не страдал.

— Твоими бы устами да мед пить, — вздохнула Лиса.

— Что это значит? — не понял супруг.

— Это значит, было бы хорошо, если бы твои слова сбылись.

— Они сбылутся.

— Сбудутся, — поправила его Лиса, ласково засмеявшись. Но вдруг задумалась, нахмурилась. — Послушай, Мяу, мы всего три недели в Париже, а мне уже снова хочется куда-то и от кого-то бежать... Во мне что-то странное. С тех пор как мы с тобою, я не могу сидеть на одном месте. А как подумаю, что мы здесь надолго, у нас дело, ресторан, эта... как ее... оседлость... Что-то и женишок-полковничек про нас позабыл... Душа моя стремится куда-то безоглядно и безотчетно, как эта башня в небеса. Это плохо?

Она оглянулась и снова смотрела на творение Эйфеля. Ронг последовал ее примеру.

— Это хорошо, — подумав, ответил он. — Что лучше дороги? Но мы можем время от времени куда-то ездить, путешосовать.

— Путешествовать, Мяу. Мой милый Сяу-Мяу! О, смотри! Вон этот, который говорит о себе, что он Толстой! — перестав глядеть на башню, вдруг заметила Лиса хмельную компанию русских. Впереди всех шел и размахивал руками, что-то говоря и то и дело оглядываясь на своих слушателей, писатель из соседнего дома, Алексей Николаевич.

Несколько дней назад они познакомились, разговорившись возле подъезда на рю Ренуар. Услышав, что китайская пара говорит по-русски, Алексей Николаевич удивился:

— Вы что, из России?

— Нет, мы из Китая, — ответила Лиса. — Но я русская, а мой муж китаец. Его зовут Ронг Мяо, но я его заставила креститься, еще в Шанхае, и во святом крещении он Роман. Меня зовут Мяо Ли, но раньше я была Елизавета Александровна. Ох, что это я разболталась! Обещайте, что никому не скажете. Мы сбежали от моих родителей из Шанхая. Они были против нашего брака.

— Как это романтично!

— А вы тот самый писатель, что живет прямо над нами?

— Тот самый.

— Простите, а как ваша фамилия?

— Толстой.

— А если серьезно?

— Толстой. Самая что ни на есть писательская фамилия.

— В таком случае мой муж — Лао Цзы.

— Да нет же, он и вправду Толстой, — вмешалась в разговор супруга писателя. — Алексей Николаевич. Разве не слыхали о таком? Стыдно, знаете ли!

— Могу предъявить свои публикации.

— Стало быть, после Алексея Константиновича и Льва Николаевича — третий?

— Да, мы как цари: Толстой Первый, Толстой Второй, Толстой Третий.

Ли и Ронг повели их в свой ресторан и бесплатно накормили ужином, в разговорах поведали друг о друге, а Толстые в свою очередь рассказали о себе.

— О чем же вы пишете сейчас, в Париже, если не секрет? — спросила Ли.

— О двух сестрах, — охотно ответил писатель. — О том, как бессмысленно они жили до революции.

— А революция что, принесла в их жизнь смысл?

— Я пока не знаю. Но думаю, что к тому все идет.

И вот теперь они случайно встретились на Йенском мосту. Компания русских, во главе которых жестикулировал и что-то кричал Толстой Третий, состояла из его жены и двух других пар, в отличие от них, довольно зрелого возраста, один дядечка сгорбленно шел, по-стариковски шаркая ногами, держась под руку своей спутницы, другой, в противоположность, выглядел браво, шел стройно, топорща свои донкихотские усы и бородку. Глаза у него были злые, как и у спутницы сутулого. Только у той они словно алюминиевые, а у него — как будто исплаканные. Когда Ронг и Ли приблизились к компании русских писателей, Толстой кричал:

— Да вы поймите, что там, в России, — молодость, а здесь, в эмигрантском болоте, в этом гнилом Сеновале, — старость, отживающая свой век!

— Что же вы торчите в нашем болоте? Катитесь в свою вонючую Совдепию! — шипела на него спутница сутулого, худая, бледная, с сигареткой в длинном мундштуке. — И не забудьте первым делом облобызать могилку Блока. Только обязательно придите к ней в белом венчике из роз.

— Мы даже живем в Пасси, а это почти «passé» — прошлое, — продолжал Алексей Николаевич. — А там «future», там — будущее!

Тут он увидел Ронга и Ли:

— О! Друзья мои! Да это те самые наши соседи, про которых вам сегодня рассказала Наташа. Легки на помине! Здра-а-асьте!

Он принялся всех знакомить. Сутулого звали Дмитрием Сергеевичем, его жену — Зинаидой Николаевной, стройного — Иваном Алексеевичем, его верную спутницу — Верой Николаевной.

— Приятно познакомиться, — сказала Вера Николаевна. — Какие вы молоденькие! Прямо дети. Вы правда муж и жена?

— Мы не дети! — возмутился Роман. — Мне двадесять один лет, а мояей жене скоро будет двадесять.

— Вот вам молодость! — воскликнул Иван Алексеевич. — И не надо никуда бежать, ни в какую Россию. И в Париже молодости навалом.

— Ах, как вы меня не понимаете! — возмутился Алексей Николаевич, и тут Ли увидела, что он изрядно пьян. Впрочем, и все остальные из его компании не выглядели трезвыми.

— Господа, а что вы празднуете? — спросила Лиса.

— Я же говорю, что заметно! — засмеялась Вера Николаевна.

— Как что! — воскликнул Иван Алексеевич. — Четвертую годовщину с начала кошмара. Четыре года назад в это самое время большевизаны захватили Петроград. Завтра им останется только взять Зимний дворец.

— Ли, пригласите нас в ваш замечательный ресторанчик, — попросила Наталья Васильевна.

— Только сегодня мы платим и угощаем вас! — прорычал Алексей Николаевич.

— Ну что же... — промолвила Лиса и посмотрела на мужа.

— Мы плиглашаем всех, — с важным видом объявил Роман.

— Плиглашение плинято! — радостно рассмеялся Толстой.

И они снова двинулись в сторону Эйфелевой башни.

— Вот единственное, что я ценю в Париже! — указывая на нее, продолжал возбужденно вопить пьяный Алексей Николаевич.

— Эту железяку? — скривил губы Иван Алексеевич. — Моветон!

— Во-во! Для вас все, что необычно, смело, дерзко, устремляет ввысь из вашего болота, все моветон. — Толстой очень смешно брезгливо сморщился, произнося это слово. — Мопассанчики вы мои! Нет, мои хорошие, смена вех это не пустой звук. Смена вех — вот что главное в жизни сегодня.

— Что-что?! — взвизгнула Зинаида Николаевна, да так, что все следом за нею остановились как вкопанные. — Смена вех? Я не ослышалась? — И той рукой, под локоток которой держался ее супруг, она подняла к глазам изящный лорнет на перламутровой рукоятке и с презрением лорнировала Алексея Николаевича.

— Да, Зинаида Николаевна, да! — печатал слова Толстой. — Смена вех! Нам всем пора менять вехи и дружной стаей лететь обратно в Россию.

— И вы смеете повторять слова этого подлеца, служившего в пресс-бюро у Колчака, а потом переметнувшегося к краснопузым? Так они же потом сами же его и вышвырнули вон, как нагадившего котенка! Где он сейчас? Да тут, в гнилом Сеновале, обретается.

— Это временно, — махнул рукой Алексей Николаевич. — Там скоро поймут, что он им нужен, и пригласят обратно.

— Алеша! — устало промолвил Дмитрий Сергеевич. — Неужто вы не понимаете, чьи деньги отрабатывают сменовеховцы?

— Вот именно! — вся тряслась от негодования Зинаида Николаевна, и Лиса подумала, что она очень похожа на змею, одну из тех, что напугали ее в Сингапуре. — Не представляйтесь наивным, Алексей, у вас это плохо получается.

— Нет, я не думаю, что они агенты красного Кремля, оставьте! — снова махнул рукой Алексей Николаевич, как машут артиллеристы, отдавая команду «огонь!» — Они говорят мудрые вещи.

— Устрялов и вся его гоп-компания? — фыркнул Иван Алексеевич. — Что же вы подразумеваете под их мудростью? Дурацкую редиску?

— А почему это она дурацкая? — шел напролом Толстой. — Я тоже верю, что Россия только снаружи красная, а внутри по-прежнему белая. Да и не в этом даже суть — красная, белая. А суть в том, что они делают упор на национализацию большевистской революции.

— Ах, ах, национал-большевизм! — закатила глазки Зинаида Николаевна. — Держите меня, я сейчас упаду.

— Да вы давно уже упали и не можете встать, все вы! — гневно обличал Алексей Николаевич.

— Нет, господин Толстой... Точнее, товарищ граф! Нам с вами не по пути, и ни в какой ресторанчик мы с вами не пойдем. — Сингапурская змея резко развернулась и повлекла за собой мужа обратно через мост, на правый берег Сены, небрежно бросив через плечо: — Прощайте, друзья, рады были видеть вас у себя.

Оставшиеся смотрели вслед удаляющимся Дмитрию Сергеевичу и Зинаиде Николаевне.

— Вот тебе и отпраздновали четвертую годовщину, — печально произнесла Вера Николаевна.

— Что ты себе позволяешь, Алешка! — возмутился Иван Алексеевич. — Немедленно догони и извинись.

— И не подумаю.

— Щенок! Да эта женщина — величайший ценитель литературы, патриот России, тончайший знаток русской жизни, знаток человеческой психологии...

— Да какая там психология! Одно психоложество! Таскается от одного кавалера до другого. Сегодняшнего даже удержать не смогла. Сбежал, бедняга, еле ноги унес.

— А мне кажется, ему Тэффичка приглянулась, — засмеялась Наталья Васильевна. — Не зря они от нас откололись, ох не зря!

— Да они же в разные стороны... — сказала Вера Николаевна.

— В разные стороны, да по кривым линиям, — продолжала смеяться жена Толстого. — А кривые линии, разбежавшись, вполне могут сойтись.

— Алешка, ты подлец! — зло произнес Иван Алексеевич. — Ты должен немедленно догнать и извиниться. Подло кусать ладонь, с которой только что ел.

— Ладно уж, извинюсь, никуда не денусь, — набычился Толстой. — Только не сегодня. Завтра схожу к ним.

— Так что мы стоим тут? Идем в китайский ресторан или нет? — капризно спросила Наталья Васильевна.

— Пожалуй, на сегодня хватит увеселений, — сердито произнес Иван Алексеевич. — А то пуще прежнего рассоримся.

— Я тоже что-то подустала, — зевнула Вера Николаевна. — Двадцать минут одиннадцатого. Пойдем, Ян, домой.

— Доброй всем ночи, — откланялся Иван Алексеевич. — Алешка, надеюсь, ты еще не сегодня умотаешь?

— Куда?

— В свою Совдепию.

— Не знаю, не знаю, может, и сегодня.

— Тогда привет товарищу Троцкому! Оревуар! Или, как теперь принято говорить там, по-ка! — Последнее слово Иван Алексеевич произнес с необычайным артистизмом, будто аккуратно, без выстрела, но с легким хлопком открыл бутылку шампанского. И вторая супружеская пара стала удаляться по Йенскому мосту на правый берег Сены.