Но конечно же вошла не она, а совсем другая женщина, веселая некой нервной веселостью. И тоже не первой свежести.

— Тэффичка! — бросилась ей навстречу Вера Николаевна.

Все стали ее обнимать и целовать.

— А мы как раз только что ваш рассказик читали! Фер-то кё? Как говорится, ничего не поферишь, — сказал Иван Алексеевич.

Полковник тоже встал, чтобы поздороваться и познакомиться. «Ждал Нэдди, а пришла Тэффи», — промелькнуло в его уже слегка захмелевшей голове.

— Простите, что задержалась, — извинилась, усаживаясь, Надежда Александровна. — Пришлось такси взять, чтобы в Пасси с Елисейских полей примчаться. Шофер, как водится, наш брат лярюсс.

— Небось подпоручик Самсонов, — буркнул Трубецкой.

— Фамилию не спросила, но точно, что бывший военный, — продолжала щебетать новая гостья. — Живем в Пассях, работаем на таксях. А вы, стало быть, нынче почетный гость? — повернулась она с любопытством к полковнику.

— Геройский человек, полковник, до сих пор огнем и дымом пахнет, — язвительно произнес Дмитрий Сергеевич. — Новое увлечение Зинаиды Николаевны.

— Понимаю, — грустно кивнула головой Тэффи. Но тотчас, как птичка, встрепенулась. — А представляете, кого я на Елисеях видела? Александра Федоровича!

— Ах ты, Боже мой, голубчика! — с иронией всплеснула руками Зинаида Николаевна. — И как он? Плачет?

— Да нет, весьма бодр. Я поздравила его с четвертой годовщиной.

— Керенского, что ли? — спросил Трубецкой.

— Да, господа и дамы! — взвился Алексей Николаевич. — Действительно! Сегодня же шестое ноября! Завтра ровно четыре года со дня большевистского переворота! За это надо выпить!

— За это надо утопиться, — сердито произнесла Зинаида Николаевна.

— Не шестое, Алешка, а двадцать четвертое, и не октября, а ноября, — еще более сердито выдавил из себя Иван Алексеевич.

— Да полно вам, — усмехнулся в его сторону Дмитрий Сергеевич. — Живем в Европе, по европейскому календарю, в Париже. Или, как говорит Надежда Александровна, в Пассях.

— Ничего не полно, — огрызнулся Иван Алексеевич. — Никогда не признаю ни календаря этого, ни гнусную новую русскую орфографию, на которой самые преступные слова теперь пишутся.

— А знаете, — вдруг вскинул веки Трубецкой. — В те дни, четыре года назад, я был в Москве и, как георгиевский кавалер, посещал собрания георгиевских кавалеров в квартире Брусилова в Мансуровском переулке.

— Я тоже в те дни в Москве был... — хотел его перебить Иван Алексеевич и рассказать что-то свое. Но полковник хмуро продолжал:

— Так вот, Брусилов учил, как распознавать тогдашние газеты: какая самая сволочная, какая средней подлости, а какая еще ничего так.

— Это я знаю, — махнул рукой Иван Алексеевич, на что Дмитрий Сергеевич шикнул:

— Дайте господину полковнику договорить!

— Ну-ну, и как же? — спросила Наталья Васильевна.

— Которые еще не совсем совесть потеряли, те обозначали дату по старому, юлианскому календарю, которые мерзавцы — уже полностью перешли на новый, европейский, а подлецы ставили на всякий случай и новую, и старую, — дорассказал Борис Николаевич.

— Однако простите, голубчик, но ваш Брусилов где теперь? Переметнулся к красножопым? — без обиняков спросил Иван Алексеевич. — Легко променял старый стиль на новый! Воззвание к Врангелю подписал вместе с Лениным и Троцким. Пред-датель!

Напоминание о предательстве бывшего кумира вонзилось в самое сердце Бориса Николаевича. Все продолжали чокаться, пить, закусывать. Трубецкой пил много, закусывал мало и думал о том, почему он сидит здесь, почему не убил Лули, почему отпустил дочку паркетного генерала Донского, не убил ее китайца, не убил венского прохвоста.

Шварценшванн... «Черный лебедь» по-немецки? Врешь! Ты просто слово «шарлатан» в «шварценшванн» перекроил, собака! Надо ехать. Надо срочно ехать в Вену и замкнуть порочный круг. Совершить то, что здравые древние люди в «Илиадах» и «Одиссеях» совершали, не впадая в ложные слюнявые рассуждения — можно или нельзя, нравственно или дурно, а просто шли и убивали тех, кто похищал у них жен. И если бы он, Трубецкой, не поддался тогда чарам шарлатана, а просто убил его, не было бы ни позорного отступления, бегства за Урал, в Сибирь, в Китай, а теперь еще и в Париж, не было бы и завтрашней годовщины, потому что и самой бы революции не было. И всего лишь если бы он и другие особи мужского пола действовали по суровым и правильным древнейшим законам. Одиссей всех женихов Пенелопы порубил в капусту, но читающий мир до сих пор этим восхищается. А если бы он вернулся домой, увидел стадо этих похотливых самцов и сказал: «Ах, вам нравится моя супруга? Ну что ж, если она скажет, что любит кого-то из вас, готов ее уступить»?..

Он пил коньяк, им самим же и принесенный, продолжал пьянеть, все более утверждаясь в решимости прямо сегодня ехать в Вену. Вокруг него стояла трескотня литературных разговоров, сплетен, шуточек, чаще всего горьких, анекдотов про жизнь лярюссов в городке на Сене. И эти люди, собравшиеся сегодня за столом в квартире на рю Колонель Боннэ, все больше раздражали его.

— Двадцать первый год был ужасный, — скрипел своим поддельно старческим голосом Дмитрий Сергеевич. — Рухнули последние надежды на то, что кто-то да остановит лавину большевиков. И заметьте цифры! Цифры! Если цифры, составляющие двадцать первый год, сложить вместе, то что получится?

— Один, девять, два, один... — стала считать Вера Николаевна. — Тринадцать.

— Вот о чем я и говорю! — воскликнул Дмитрий Сергеевич, радуясь своему величайшему открытию. — Тринадцать! Страшное число.

— Да ладно! — махнул рукой Иван Алексеевич. — Чепуха это все.

— Напрасно! — зло сверкнул на него глазами Дмитрий Сергеевич.

— Иван Алексеевич, ну вы же знаете, какое он придает значение числу тринадцать, — с иронией заметила Зинаида Николаевна.

— Знаю, — подбоченился Иван Алексеевич. — А вы знаете, почему ваш дом пронумерован как одиннадцать-бис?

— Ну, конечно, — хмыкнул Дмитрий Сергеевич, — потому что в Париже на многих улицах нет тринадцатых домов. Парижане это понимают, в отличие от некоторых лярюссов.

— Но позвольте, дорогой Дмитрий Сергеевич, — пуще прежнего подбоченился Иван Алексеевич. — Конечно, я понимаю, что нумерация по нечетному ряду идет — первый, третий, пятый, седьмой, девятый, одиннадцатый, затем вместо тринадцатого одиннадцать-бис, затем — пятнадцатый, семнадцатый и так далее.

— Понимаете, и прекрасно!

— Конечно, прекрасно. Да вот только оттого, что тринадцатый дом пронумеровали как одиннадцать-бис, он не перестал быть тринадцатым.

— Ян! — Вера Николаевна толкнула Ивана Алексеевича плечом.

— Ну что «Ян»! — возмутился тот. — Я Ян, да не пьян. А вокруг меня, как я порой невесело думаю, сплошь пьяные. Не от вина, от жизни своей нелепой пьяны.

— А ведь действитель... — горестно понурил голову Дмитрий Сергеевич. — Как же так? Зиночка! Одиннадцать-бис... Это же и впрямь переодетое число тринадцать. Какой ужас! Ты знала?

— Ну, конечно!

— Знала и не сообщила мне об этом?

— А что тут сообщать? Это и так ясно. Но все-таки мы живем не в доме номер тринадцать, а в доме номер одиннадцать-бис. В данном случае ноуменальное важнее истинного. Порой наименование важнее предмета.

— Ну да! — не унимался Иван Алексеевич. — Если предателя назвать коллаборацио... цио... тьфу ты!.. коллаборационистом, он уже не предатель, а нечто благородное и объяснимое, понятное и простимое. И если продажную женщину назвать...

— Ян!

— Назвать куртизанкой или гетерой, то она уже как бы и не вполне продажная.

— Мальчики! Не ссорьтесь! — воскликнула Зинаида Николаевна, прикуривая очередную сигаретку и вычурно откидывая мундштук в сторону, чтобы пустить столь же вычурную струйку дыма.

«Боже, какие болтуны! — думал Трубецкой. — Взять бы револьвер да всех их тут же и к стенке! А что, это мысль! Надо же с кого-то начинать...»

— Позвольте продолжить ваши рассуждения, Иван Алексеевич, — устало произнес Дмитрий Сергеевич. — Если приживалу назвать желанным гостем, он как бы и перестает быть приживалой.

— Дмитрий! — гневно крикнула Зинаида Николаевна.

В квартире повисла зловещая тишина. Трубецкой встрепенулся, глядя на то, с какой ненавистью Иван Алексеевич и Дмитрий Сергеевич уставились друг на друга. Неужели кинутся в драку? Тогда с них можно брать пример. Тогда они не то что он.

Губы у Ивана Алексеевича побледнели, глаза налились злобой, но вдруг он откинулся к спинке стула и рассмеялся:

— Наповал! Точным выстрелом!

Все с облегчением выдохнули. Алексей Николаевич бросился наполнять бокалы и рюмки.

— Конечно же приживалы! А кто мы еще? Правда, Вера? Приживались у Цетлиных. Но мы все здесь приживалы, хотя называем себя красивым словом «эмигранты». Лярюссы, как говорит наша Тэффинька.

Нет, они такие же, как он. В последний миг струсят и не бросятся убивать друг друга. А потому из-за таких, как они, Россия оказалась вышвырнута из своих исконных пределов. Но стоп! Россия ли? Быть может, только старая, отжившая свое страна?.. Такие путаные мысли вертелись в голове у Бориса Николаевича.

— Но мы вынуждены были первое время ютиться у Цетлиных ввиду парижского квартирного кризиса, — стала оправдываться Вера Николаевна. — А теперь вот уже полгода как переехали на рю Оффенбах.

— И прекрасно, — дружелюбно произнес Дмитрий Сергеевич. — Выпьем за это и, пожалуй, переходим к чаю, ведь уже полседьмого.

Зинаида Николаевна посмотрела на Трубецкого и поспешила объяснить:

— Наши обеды строго регламентированы. С четырех до семи. Это не скупердяйство, а просто для того, чтобы не проводить драгоценное время за столом. Обычно после каждого обеда мы устраиваем длительные прогулки по городу. В жизни, как и в хорошем литературном произведении, места для разговоров должно уделяться примерно столько же, сколько для действия, для движения. Если хотите, для полета!

Борис Николаевич испросил прощения и ненадолго отлучился. Возвращаясь в гостиную, где проходил обед, он успел услышать, как Дмитрий Сергеевич говорил:

— По-моему, мрачная и малоинтересная личность.

А Зинаида Николаевна возражала:

— Не хочу даже слушать! В отличие от вас, господа, сидящие в тепле, человек бился с проклятыми большевиками. Ах, эти серебряные виски, я без ума от них!

Тут он и вошел, и первое его желание было немедленно уйти. Но ему уже наливали чай в чашку и коньяк в рюмку. И неудобно было откланяться. Он сел, мрачно наблюдая балет трех чаинок на дне чашки.

— Господин полковник, а расскажите, голубчик, о себе, нам чрезвычайно интересно, — ласково промурлыкала Надежда Александровна.

— Ничего интересного, дамы и господа, — отозвался Трубецкой. — Решительно ничего.

За столом воцарилось удивленное молчание, в которое через минуту он принялся вколачивать гвозди:

— Я человек, от которого уходят все женщины. И уходят к другим. И я всю жизнь попускаю это. Вместо того, чтобы убивать соперников. Я человек, который всю жизнь только и делает, что отступает. Я отступал от немцев и австрияков, потом отступал от красных. Отступал и отступал. Сначала — за Урал. Потом через всю Сибирь — аж до самого Дальнего Востока. Потом — в Китай. И наконец, из Китая — в Париж. А отступление, господа, это, знаете ли, не полет. Это бегство. И даже хуже. Это — драпанье, господа. И позвольте мне откланяться!

Он резко встал из-за стола, коротко кивнул, словно ударил лбом кого-то пред собою незримого, и повернулся, чтобы уйти.

— Нет-нет! — вскрикнула Зинаида Николаевна. — Господа! Скажите ему, что так нельзя уходить! Мы не отпустим вас. Мы все вместе отправимся бродить по Парижу.

— Умоляем вас остаться! — всплеснула руками Надежда Александровна. — Я не прощу себе, что задала вам дурацкий вопрос.

— И я очень прошу не уходить, — сказал Иван Алексеевич.

— Нам всем станет плохо, если вы уйдете вот так, — устало проскрипел Дмитрий Сергеевич, а Вера Николаевна добавила:

— Так горестно.

Она взяла его за руку и потянула, чтобы усадить на место. Алексей Николаевич вытянул из кармашка золотые часики и обозначил время:

— У нас еще ровно пятнадцать минуточек.

— Как раз чтобы я успела рассказать вам о наших удивительных соседях, — спохватившись, воскликнула Наталья Васильевна.

— Но сначала выпьем за нашего самого почетного гостя, — произнес Дмитрий Сергеевич и даже потрудился встать.

Иван Алексеевич и Алексей Николаевич тоже встали и стоя выпили за Трубецкого.

— Пусть ваша жизнь озарится неожиданным счастьем! — произнес Иван Алексеевич с неожиданным для него пафосом, а Вера Николаевна даже вытерла набежавшую слезу.

Делать нечего, пришлось остаться, хотя ему давно уже хотелось бежать от этих прекрасных болтунов. Он опрокинул в себя рюмку коньяка, стал пить чай и не сразу вошел в смысл дальнейшего рассказа, предложенного очаровательной Натальей Васильевной.

— Представьте себе, друзья, у нас в соседнем доме поселились китайцы. Молодая парочка.

— У вас прекрасный вид из квартиры, — сказала Вера Николаевна. — Просто чудный.

— Да, мы все время смотрим на дом Бальзака и воображаем себе, как он убегал через черный ход от кредиторов. По каменному коридору, который называется «улица Бертон». Как видите, и ему, французу, приходилось здесь улепетывать. Или, как сказал наш самый почетный гость, драпать.

— Мне вообще очень нравится улица Ренуар, на которой вы живете, — похвалила Вера Николаевна.

— Так что же китайцы, чем они так интересны? — спросила Зинаида Николаевна, с тревогой поглядывая на Трубецкого, который вздрогнул и словно проснулся при слове «Ренуар». А Борису Николаевичу просто почудилось «Денуар» — фамилия антрепренера, к которому перекочевала Лули.

— Ему не больше двадцати, а ей не больше семнадцати, — продолжила Наталья Васильевна. — Совсем дети, но видно, что без ума друг от друга. Фамилия у них самая смешная, какую только можно себе представить, — Мяу.