Одной из причуд таких воскресных обедов было то, что всякий раз Дмитрий Сергеевич садился во главе стола, справа от него — Зинаида Николаевна, а слева — гость, которого избирали в этот день самым почетным. И другие гости уже привыкли не обижаться. Мол, завтра, глядишь, меня посадят в почетные.

— Полковник Трубецкой, — коротко поклонился сегодняшний фаворит, щелкнув каблуками, будто он был в военной форме. — Борис Николаевич.

Все по очереди пожали ему руку и представились.

— Ну, наконец-то! — замурлыкал Алексей Николаевич и принялся оживленно накладывать закуски себе и жене, наливать в бокалы вино. Другие гости старались делать это не так оживленно, но и не слишком оттягивали удовольствие полакомиться. Хозяева дома пока еще жили безбедно.

Трубецкой, усевшись по левую руку от Дмитрия Сергеевича, ждал, когда ему предложат, и Дмитрий Сергеевич сам принялся накладывать ему:

— Не стесняйтесь, полковник, будьте как дома. Рекомендую особенно сей паштет из утки с черносливом и коньяком.

— В отличие от Алешки, который восхищается багетами, — продолжал иронизировать Иван Алексеевич, — меня восхищают парижские паштеты. Что туда ни намешают, все вкусно.

— И коли уж Алексей Николаевич начал проводить сравнения с человеками, то вот вам тоже отменное качество — так и человек должен оставаться вкусным, что бы ни намешали в его судьбу, — продолжила мысль мужа Вера Николаевна.

— А я считаю, не будь вкусным, тебя и не сожрут! — резко возразила Зинаида Николаевна. — Вот я всегда была для всех невкусной. И очень этим горжусь. Человеку полезнее быть для окружающих неудобоваримым.

— И писателю? — спросила Наталья Васильевна.

— И писателю, — уверенно ответила Зинаида Николаевна.

— Какой же будет читатель у неудобоваримой литературы? Позвольте! — возмутился Иван Алексеевич.

— А такой и будет, — вместо жены ответил Дмитрий Сергеевич. — Уважающий. Для скольких людей удобоварим, к примеру, Кант? Для немногих. Писателя не должны любить, как еду или как женщину. Перед писателем должны трепетать, бояться его, испытывать пред ним благоговейный ужас.

— А выпить-то можно хотя бы? — спросил Иван Алексеевич.

— Давно пора и выпить, и закусить! — поддержал своего друга Алексей Николаевич.

— За нашего почетного гостя! — подняла бокал Зинаида Николаевна. Она уже успела закурить в длинном мундштуке сигарету, тем самым подчеркивая, что еда для нее далеко не главное в жизни.

Все чокнулись бокалами и выпили за Трубецкого, до сих пор не давшего себе труда ни разу улыбнуться. Ему вообще казалось странным, что он попал в эту компанию известных писателей и их жен, с неприязнью разглядывал обстановку просторной квартиры в стиле ар-нуво, но при этом довольно безвкусную, буржуазную, без малейшего намека на аристократизм. Разве что только книг наблюдалось много и всюду: в шкафах, на столах, на подоконниках. Еще он обратил внимание на статуэтку какой-то католической монахини, украшенную свежими цветами.

События жизни полковника Трубецкого продолжали закручиваться в какой-то непрестанный зловещий узор. Когда в Ситане ему не удалось поймать дочку генерала Донского и похитившего ее китайца, он окончательно махнул рукой на свое нелепое сватовство и несостоявшийся брак. Вернувшись из Ситана в Шанхай, он всецело окунулся в любовное озеро, в которое неожиданно увлекла его лодка судьбы. Певица Лули окружила его заботой и ласками, в которых он купался, очищаясь от толстой коросты нелюбви и несчастья, накопившейся за многие годы.

— Да, господа, — выпив и слегка закусив, продолжил Дмитрий Сергеевич. — Я сейчас пришел к выводу, что мы слишком заигрываем с читателем, говоря с ним на одном языке и желая, чтобы он понимал нас. Доходчивая литература теряет сакральность. Когда невежда стоит в храме и ни бельмеса не смыслит в молитвах, читаемых на церковнославянском, он становится покорным. Мы же не стараемся говорить с животными на понятном им языке. А когда литераторы пришли к заблуждению, что должны толковать с читателями, тогда-то и началась смута, которая зрела десятилетиями. И вот теперь...

— Вы что же, считаете, что писатели виноваты в революции? — удивилась Наталья Васильевна.

— А кто же еще! — зло засмеялся Иван Алексеевич. — Я слыхал, что Ленин в анкетах на вопрос: «род занятий?» — ставит: «писатель».

— С читателями надо говорить непонятными словами, — продолжал развивать свою мысль Дмитрий Сергеевич, лишний раз подчеркивая литературный характер их обедов. — Писатель в таком случае предстает перед ними как демиург, как маг, пред коим следует преклоняться и беспрекословно обслуживать все его интересы.

— Любопытно! — вкусно жуя, воскликнул Алексей Николаевич. — И как вы предлагаете, чтобы звучали литературные произведения? К примеру, как должен был Пушкин написать «Мороз и солнце, день чудесный! Еще ты дремлешь, друг прелестный...»?

— Хм... — Дмитрий Сергеевич еще не успел подготовиться к переходу от теории к практике. — Допустим... Допустим...

— Допустим, так, — пришла на помощь мужу Зинаида Николаевна. — «Мегеон-гелеон, дон магестик! Ээ ту дормеон, ург ээстик». — И сама же хихикнула. И стрельнула глазом в самого почетного гостя.

— Великолепно! — захлопал в ладоши Иван Алексеевич. — Беру вас, Зинаида Николаевна, в свои переводчики. Глядишь, нам с вами за это Нобелевскую премию отвалят. До которой даже Лев Николаевич не дорос в своем стремлении говорить с читателем на понятном и удобоваримом языке.

Дмитрий Сергеевич зло посмотрел на Ивана Алексеевича. Ему не нравилось, когда кому-то не нравились его идеи, пусть даже впоследствии он сам же над таковыми идеями посмеется. Но пока идея владеет им, не смейте прикасаться!

— У вас, кажется, своя жена имеется, — проскрипел он голосом старца Оптинской пустыни. — Вот пусть она вам и переводит.

— Не ссорьтесь, мальчики! — сказала Зинаида Николаевна. — А то еще и здесь, в Париже, русские разделятся на красных и белых.

— Точнее, на удобоваримых и неудобоваримых, — огрызнулся Иван Алексеевич.

— Жалко, что Надежды Александровны сегодня нет, — вздохнула Вера Николаевна. — Она бы мигом превратила сей диспут в феерию.

— Фер-то кё! — засмеялась Наталья Васильевна.

И все тоже засмеялись, повторяя:

— Фер-то кё!

— Кё фер-то!

Только Трубецкой, услышав роковое сочетание «Надежда Александровна», вздрогнул и сделался мрачным. «Она?» — мелькнуло в его безрадостном сознании.

Зинаида Николаевна заметила, как он помрачнел:

— Борис Николаевич, вы, наверное, просто не читали рассказ Тэффи. Он в прошлом году выходил в самом первом номере «Последних новостей».

— Нет, не имел удовольствия, — пробормотал полковник.

— А вот у нас тут как раз лежит номер. Мы недавно вслух перечитывали. — Зинаида Николаевна протянула руку, взяла с края буфета пожелтевшую газету, нашла нужную страницу и зачитала: — «Рассказывали мне: вышел русский генерал-беженец на плас де ля Конкорд, посмотрел по сторонам, глянул на небо, на площадь, на дома, на пеструю говорливую толпу, почесал переносицу и сказал с чувством:

— Все это, конечно, хорошо, господа! Очень даже хорошо. А вот... кё фер? Фер-то кё?»

Зинаида Николаевна дальше прочитала недлинный, забавный и остроумный, но грустный рассказ, в котором во французское выражение «Que faire?» — «Что делать?» — втесалась русская частичка «-то». Выслушав, Трубецкой наконец усмехнулся и промолвил:

— Вот уж действительно фер-то кё...

— Зинаида Николаевна, а где вы взяли нашего самого почетного гостя? — спросил Иван Алексеевич, на что раздраженный против него Дмитрий Сергеевич вспыхнул:

— Что значит «взяла»! Соблюдайте приличия, Иван Алексеевич! Он что, ванна? Или кредит?

— Еще города берут, — сказала Зинаида Николаевна.

— О, это уже интереснее, чем ванна или кредит! — засмеялся Алексей Николаевич. — Города берут штурмом. Был штурм?

— Был! И еще какой! — с гордостью ответила Зинаида Николаевна. — На смотровой площадке флагштока.

* * *

Жизнь Бориса Николаевича снова понеслась неведомо куда. В «Ночную красавицу» явился французский антрепренер Марсель Денуар, ему так понравилось выступление певицы, что он предложил ей и ее оркестру гастроли в Париже. Стоит ли сомневаться, что Лули тотчас приняла предложение? А Трубецкой поплыл вместе с ней. Так в самый разгар осени он оказался в Париже.

— Ну вот, господа, мы и прибыли в наш французский Шанхай! — воскликнул Самсонов, который вместе с Григорьевым вызвался сопровождать Трубецкого.

Обоим драчунам порядком надоело в Китае, и они приняли решение попытать счастья на Западе, нежели на Востоке. Григорьеву быстро предложили работу, и он устроился водителем такси. Самсонов мыкался неприкаянным.

Борис Николаевич со своей экстравагантной подругой поначалу поселился в роскошном отеле «Плаза Атене» на авеню Монтеня, но вскоре, подсчитав свои средства, ужаснулся и вынужден был объяснить Лули, что хотел бы жить не так шумно. Они переехали в более скромную пригородную гостиницу «Этуаль де Пасси», с опрятными и уютными, но маленькими номерами, где и произошло их расставание. Денуар увлекся красавицей китаянкой настолько, что переманил ее к себе, поселил в роскошной квартире.

— Вы можете меня убить, — сказала Лули. — И должно быть, я заслуживаю этого. Но прошу вас лучше простить меня. Я не любила вас, мой дорогой. Но я очень страдала за вас, когда вы рассказывали мне о своих бесчисленных несчастьях. На сострадании трудно построить долгую совместную жизнь. Что же вы выберете? Убить или отпустить?

Он посмотрел на нее странным, безумным взглядом и пропел:

— Ой да Лули-Лули, се тре бьен жоли, добрый молодец идет!

— Я не понимаю.

— Ступайте, моя дорогая перелетная птица. Я больше не задерживаю вас. Будьте счастливы.

— Благодарю вас! Вы самый благородный человек из всех, кого мне приходилось встречать в жизни! — воскликнула китаянка и, поцеловав полковнику руку, исчезла из его судьбы.

А он снова стал горестно пить в парижских кабаках, где нередко можно было услышать выступления русских певцов, пианистов, балалаечников, гитаристов.

Однажды в «Клозери де Лила», как раз когда зашел разговор о том, что в этом ресторане любили играть в шахматы Ленин и Троцкий, на сцену вышла Лули и запела о том, как молодой англичанин хочет соблазнить юную китаянку, но сам попадется в ее сети, ничего не получит, уедет в свою Англию и будет долго с тоской вспоминать ту, в которую влюбился в далеком Китае. Посетители ресторана не понимали, о чем она поет, но им нравилось пение. Трубецкой мигом расплатился и покинул ресторан. Шатался по ночному Парижу и, дойдя до Эйфелевой башни, зачем-то решил на нее подняться. Был теплый безветренный вечер, на смотровой площадке толпа народу собралась поглазеть, как пьяный Григорьев намеревается прыгнуть вниз.

— Не бойтесь, господа! — кричал он по-русски. — Это не страшно. Тем более что меня уже давно нет. Я был маленьким мальчиком, который сгорел в пожаре. От меня осталась только видимость, господа! Сейчас я вспорхну и полечу на небо!

Собравшиеся в основном желали увидеть полет Григорьева, и лишь некоторые призывали что-нибудь предпринять и не допустить самоубийства. Трубецкой оглядел лица зевак, среди которых его особенно поразили холодные и красивые глаза худой и длинной женщины, курящей сигарету из такого же тонкого и длинного мундштука. Эти холодные глаза показались ему русалочьими. С ледяным любопытством русалка ожидала, что случится дальше, и даже поднесла к своим прекрасным глазам изящный лорнет. Трубецкой от души по-русски выругался и сам полез на парапет смотровой площадки. Встав на нем, он небрежной походкой двинулся к Григорьеву, доставая из портсигара папиросу.

— Подпоручик, огоньку не найдется?

— Полковник? — удивился Григорьев. Но Трубецкой даже не дал ему удивиться, а резко обхватил его и вместе с ним упал на смотровую площадку. Прижал к полу и прорычал тому в ухо:

— И не вздумайте повторить ваш глупый подвиг. По законам военного времени за самоубийство полагается расстрел!

— Какой расстрел... Какое военное время... — бормотал Григорьев. — Ребенок сгорел в пожаре...

— Исключительно смелый поступок! — раздался восхищенный голос.

Трубецкой посмотрел вверх и увидел над собой прекрасные и холодные глаза русалки.

* * *

— Вот так мы и познакомились с этим отважным человеком, — закончила свой рассказ Зинаида Николаевна.

— Потрясающе! — воскликнул Алексей Николаевич и захлопал в ладоши. Видно было, что он малость опьянел. Вино он подливал и подливал себе и остальным, но себе чаще.

— Только почему вы сказали «на флагштоке»? — спросил Трубецкой.

— Как, вы не знаете? — удивилась Вера Николаевна.

— Позвольте, я сама объясню, — перебила ее Зинаида Николаевна. — Когда Эйфель только намеревался строить свою башню, он сказал, что у французов будет самый высокий флагшток в мире. Вот мы и называем башню не «тур д’Эйфель», как все, а «флагшток».

— Вот оно что... — скучным тоном произнес Борис Николаевич. Он вдруг понял, кого она ему напоминает с ее длинными и тонкими руками, ногами, пальцами, мундштуком. Карамору. Комара-долгоножку. Почему-то эта немолодая и вычурная женщина решила, что способна увлечь его. Вот уж странно! Неужели думает, что этими иголками холодных русалочьих глаз пришпилит хоть ненадолго его сердце?

Трубецкой стал налегать на коньяк, отказался от предложенного жиденького супчика и закусывал лимонами и сардинками. На горячее подали рыбу в соусе бешамель, он ел ее маленькими кусочками, сопровождая ими частые рюмки. Ему хотелось запьянеть.

— А вот и Надежда Александровна! — пронзил его сумрачное сознание неприятно бодрый голос Алексея Николаевича.

Вряд ли то могла быть сбежавшая от Трубецкого жена, просто совпадение имени и отчества, но Борис Николаевич снова болезненно вздрогнул и в испуге оглянулся — а вдруг и впрямь войдет она, его Нэдди? И вмиг пронеслось в воображении, как он будет хлестать ее словами, как безжалостно высечет рассказом о гибели их сына.