— Мяу?

— Действительно, смешно. Надо будет в каком-нибудь рассказе использовать.

— Да, Мяу. Ее зовут Ли, а его Ронг. Но дело не в возрасте и не в именах. Мы пригляделись... а ведь она-то не китаянка. Познакомились. И впрямь. Представьте себе, русская! Дочь генерала Белой армии. Вместе с родителями эмигрировала из России, поселилась в Шанхае при нашем там консульстве, повстречала своего милого китайчика, влюбилась и сбежала вместе с ним, вопреки воле отца и матери. Представьте себе, он уже неплохо говорит по-русски, а она по-китайски.

— Вы сказали Денуар? — спросил Трубецкой.

— Ренуар, — поправил Алексей Николаевич. — Но улица названа так не в честь художника Огюста Ренуара, а в честь писателя, жившего в восемнадцатом веке. Кстати, одного из бессмертных.

— Это что значит? — не понял полковник.

— Ну, то есть члена Академии, — пояснил Иван Алексеевич.

— И вы там живете? На улице Ренуар? — спросил Трубецкой.

— Дом номер сорок восемь-бис, прямо напротив Бальзака, — сообщила Наталья Васильевна.

— А китайцы?

— В доме рядом, у нас сорок восемь-бис, у них просто сорок восемь, и тоже на самом верху, как мы.

— Каково бедным родителям! — пожалела Вера Николаевна.

— Ах, оставьте, милочка! — фыркнула Зинаида Николаевна. — В жизни должен быть полет, не скованный никакими узами, включая обязательства перед родителями. Родили, воспитали — и дайте человеку свободу самому искать свое счастье.

— А если дети найдут несчастье? — спросил Трубецкой.

— Все равно, это их жизнь, их выбор, их свобода, — назидательным тоном ответила Зинаида Николаевна.

— Но я недорассказала, — вновь заговорила жена Алексея Николаевича. — Этот юноша уже открыл собственный небольшой китайский ресторанчик, сам готовит в нем блюда, а юная супруга, ее настоящее имя Лиза, ему в этом помогает.

— Вот тебе и счастье для генеральской дочки! — засмеялся Иван Алексеевич.

— А может, она и в этом счастлива, откуда вы знаете? — возразила Зинаида Николаевна. — А так выдали бы ее замуж за какого-нибудь... — Она явно хотела сказать дальше: «за какого-нибудь офицерика», но вовремя осеклась, помолчала и добавила: — Богатого еврея.

— Отчего же именно еврея? — расхохотался Алексей Николаевич.

— Ну, не знаю, потому что богатый, — тоже рассмеялась Зинаида Николаевна, и всем показалось смешным, что не выдали за богатого еврея, а убежала с китайчиком.

За столом прозвучал общий смех, в котором один лишь Борис Николаевич не принял участия, а промолвил:

— Улица Ренуар, дом сорок восемь? Верхний этаж?..

— Хотите к ним в гости? — спросил Алексей Николаевич. — Ах, ну да, вы же тоже только что из Китая.

— Соскучились по Китаю? — спросила Зинаида Николаевна.

— В гробу я его видал! — мрачно, словно и впрямь из гроба, ответил полковник.

— Ну, всё, господа, всё! — захлопала в ладоши хозяйка дома. — Заканчиваем посиделки и идем шататься по Собаке на Сене.

— Можно еще назвать Париж Сеновалом, — добавил Алексей Николаевич.

— Прекрасно придумано, Алешка! — похвалил Иван Алексеевич. — Айда на Сеновал!

* * *

В долгом, почти кругосветном плавании на пароходе из Китая в Европу уйму свободного времени Ронг и Ли посвящали изучению родных языков. По четным дням Ронг учил русский, по нечетным Ли — китайский.

Они выплыли из Шанхая во второй половине августа на новеньком, только что сошедшем со стапелей пароходе «Тайпин».

— Какое в нашей жизни все новое! — радовалась Ли. — Вот и пароходик — только что с иголочки.

Пассажирами пароход был заполнен всего на треть, и это радовало, что не так тесно.

На Филиппинах катались по окрестностям, поражались тому, как хорошо живут филиппинцы, дома все просторные и опрятные, не то что китайские сельские фанзы, в окнах видны висящие на стенах картины, шкафы и полки, сплошь уставленные книгами. Ли удивлялась необычным платьям филиппинок, с корсажами на специальных каркасах, чтобы ткань во время жары не приставала к телу.

Не хотелось расставаться с Филиппинами, но — вперед! — поплыли дальше. Радовались, наблюдая полет бесчисленных летучих рыб, некоторые очень подолгу держались в воздухе, выпрыгнув из воды и планируя параллельно судну.

— Если бы я была рыбой, то непременно летучей! — смеялась Ли.

На пристани острова Борнео любовались исполинскими медузами ярко-оранжевого цвета. Они особенно понравились Ронгу, который назвал их лунами моря. Поплыли дальше. По вечерам на палубе устраивались танцы, играл небольшой оркестрик, Ронг и Ли отплясывали до упаду вместе с такими же, как они, молодыми парнями и девушками — китайцами, французами, англичанами, американцами.

Когда пришвартовались у Сингапура, на корабль произошло настоящее нашествие новых пассажиров, и сразу стало тесно. Хорошо, что Ронгу и Ли в Шанхае досталась двухместная каюта.

В Сингапуре много гуляли в дивном ботаническом саду, лакомились великолепными манго, которые тут считаются лучшими в мире. Но Ли сильно напугали змеи, коих здесь оказалось огромное количество и они то и дело шныряли под ногами. Оказалось, большинство из них весьма ядовиты, и Ли сказала:

— Нет уж, нет уж, я еще хочу пожить, возвращаемся на корабль!

От Сингапура двинулись к Суматре, там, в Меданге, Ронг покупал своей юной жене изящные местные вышивки на шелке, которым Ли радовалась всей душой.

Далее курс корабля лежал в сторону Цейлона, и, когда приплыли в Коломбо, на пароход поднялись английские врачи и заставили всех сделать прививки от оспы. Это оказалось смешно, потому что многие стали шуметь, возмущаться и едва не побили английских эскулапов. В итоге прививки были сделаны, и англичане с гордым видом удалились, а все поспешили на берег, потому что изрядно надоело находиться на корабле.

В Коломбо всюду цвели огромные деревья — магнолии, пальмы, мимозы и еще такие, коих не знаешь и наименования. В английской части города всюду кто-то играл в теннис или крокет, а в одном месте на огромном поле шел футбольный матч между англичанами и голландцами, которые конечно же подрались друг с другом.

Иногда можно было видеть слонов, запросто шагающих по улице, ведомых сидящими на загривке наездниками.

— Боже, слоны! — ликовала Ли.

На пляже Лавиния долго купались в океанских волнах, им попалась огромная черепаха, к которой они ныряли и играли с ней. Какие счастливые дни дарило им это долгое плавание!

От Цейлона долго плыли без остановок до самых берегов Африки и уже устали любоваться летучими рыбами и дельфинами. Продолжали учить родные языки друг друга и однажды впервые в жизни очень сильно разругались.

Ли вдруг решила узнать, какие женщины и в каком количестве были у Ронга до нее. И Ронг простодушно ответил:

— Я не хочу ничего скрывать от тебя. Хочу, чтобы мы всегда говорили друг другу только правду. В Париже у меня было несколько любовниц — две француженки, одна китаянка и одна испанка. А когда я этим летом приехал в Шанхай, по пути познакомился с певицей Лули. На теплоходе. И когда приехал в Шанхай, имел с ней свидания.

Ли, услышав этакое, помертвела:

— Не прикасайся ко мне! Развратник! Как я могла стать женой такого!

— Но я всех их забыл, как только увидел тебя на том маскараде!

— Забыл? Однако же вспомнил по первому же требованию!

— Но ты сама спросила меня. И мы договаривались никогда не лгать друг другу.

— В таком случае мог бы и солгать. Думать надо! Ишь ты, какой искренний. И с каким наслаждением всех перечислял! Даже не преминул упомянуть национальность каждой из этих развратных женщин! Поди, постоянно вспоминаешь их ласки?

— Нет, не вспоминаю. Никогда.

— А вот сейчас как раз и врешь. Я же видела, с каким наслаждением ты всех их подробно перечислял. Даже имена не забыл. Лули... Фу, как это противно! К тому же она Лули, а я Ли. Отойди от меня, умоляю!

Он отошел и виновато смотрел издалека. Они стояли на разных концах палубы, и он ждал, что она одумается, остынет и позовет его, но Ли мрачно смотрела на игру волн, разрезаемых кораблем. Не выдержав, он приблизился к ней.

— Прости меня, Ли. Я ведь не знал тогда, что встречу тебя. Я виноват, что имел тех женщин.

— «Тех женщин»! Какая гадость!

— Я люблю только тебя и не помню других.

— Мне противно плыть с тобой на одном корабле!

— Хорошо, я готов спрыгнуть с него.

— Только попробуй! Нет уж, плыви дальше. Но на первой же пристани я сойду и останусь жить там, куда бы мы ни причалили. А ты можешь плыть дальше в свой проклятый Париж, к своим француженкам и испанкам. Там еще много разных национальностей женщин. И все они весьма доступные. Давай, давай, плыви к ним. Они уже постельки для тебя расстелили.

— Зачем ты мучаешь меня, Ли? Ведь я так люблю тебя!

— Потому что ты своим признанием прострелил мне сердце.

— Прости меня. Я дулак.

Слово «дулак» тронуло и рассмешило ее. Как и подавляющему большинству китайцев, русская Р очень трудно давалась Ронгу, чье имя даже и начиналось вроде бы с буквы Р. Но эта китайская Р не такая, как русская, она нечто среднее между Р и Л и произносится путем отрывистого касания кончика языка по середине нёба.

И вот теперь Ронг так вовремя не смог правильно произнести слово «дурак». Ссора, казалось, угасла. Но когда они пришли в каюту и хотели лечь в постель, Ли стало сильно тошнить.

— Это мне тошно от мыслей о тех твоих развратницах, с которыми ты спал до меня! Не прикасайся ко мне. Займись чем-нибудь. Почитай книгу.

Вскоре ее стало сильно рвать. И последующие дни Ли постоянно мучилась тошнотой и рвотой, одолевавшими ее каждые полчаса. Если это морская болезнь, то почему она не началась с первых же дней плавания?

— Это все ты виноват, — казнила Ли своего мужа. — Зачем рассказал о тех потаскухах?

— Но они не были потаскухами.

— Что?! Ты еще заступаешься за них! Какой ужас! Ты негодяй! Не смей на меня смотреть даже!

— Просто я не хочу, чтобы ты думала, что Мяо Ронг способен иметь дело с потаскухами.

— Конечно! Наверное, они все были монашками! Ой, Ронг, оставь меня в покое. Когда же, наконец, первая пристань?

В середине сентября «Тайпин» вошел в Аденский залив и вскоре поплыл по Красному морю. Здесь приступы тошноты и рвоты у Ли прекратились. А заодно ей надоело продолжать ссору, длившуюся почти неделю и едва не окончившуюся печально — в один из дней Ронг отчаялся настолько, что не шутя собрался броситься в море. Ли отругала его и заставила себя смириться с предыдущими женщинами мужа. А вскоре все снова наладилось в их жизни. На вторые сутки без тошноты настроение у Елизаветы Александровны резко улучшилось.

— Прости меня, Мяу, прости! За что я мучила тебя? За то, что ты не дождался нашей встречи? Но откуда тебе было знать, что мы встретимся?

— Нет, я должен был знать это.

— Милый мой Мяу! Прости меня. Скажи, что все они для тебя тьфу.

— Тьфу!

— И не обнимаешь меня, не целуешь! Как не стыдно!

— Ты же сама...

— Иди сюда немедленно!

И струи любви, на несколько дней взятые в плен ссорой, вновь потекли потоками.

— Я знаю, почему меня тошнило. Это не морская болезнь.

— Не морская болезнь?

— Нет. Я беременна, Мяу. Ты слышишь меня? Мы не зря в Ситане придумывали имена. Во мне новая жизнь, Мяу, мой Мяу!

— Я без ума от счастья! У нас будет малыш! — искренне радовался Ронг.

В Красном море то и дело причаливали на час-полтора, и чернокожие торговцы всякий раз устремлялись на палубу со своим товаром. Ронг купил жене великолепное боа из страусовых перьев, в котором она теперь выходила на вечерние танцульки, но, быстро вспотев, снимала и небрежно кидала на спинку стула.

В конце сентября проплыли мимо Синая и вошли в Суэцкий канал, такой узкий, что то и дело «Тайпин» прижимался к берегу, пропуская встречные корабли.

— Почему-то нам никто не уступает, а наш «Тайпинчик» самый вежливый! — возмущалась Ли.

В Средиземном море ненадолго останавливались в Александрии и дальше сразу взяли курс на Геную, где у «Тайпина» был конечный пункт маршрута. Сойдя на берег, Ли заплакала, прощаясь с пароходом, на котором прошли счастливые полтора месяца плавания. Но одумалась и, вытерев слезы, сказала:

— А впрочем, плыви себе обратно, надоел! И уноси с собой наши ссоры, чтобы их больше не было.

— Да, пусть они останутся на корабле, — сказал Ронг.

Во время всего путешествия Ронг учил русский, а Ли китайский, и, когда приплыли к священным берегам Европы, они уже неплохо овладели родной речью друг друга, а по приезде в Ниццу решили и далее чередовать русские и китайские дни.

В Ницце они пробыли неделю. дул сильный ветер, море похолодало, и купание отменялось. Съездили в Канны и Монте-Карло, а главное — в неописуемо красивом, изысканном храме Святителя Николая, величественно возвышающемся в окружении пальм, на праздник Покрова Богородицы раба Божья Елизавета исповедалась и причастилась и заставила мужа исповедаться и причаститься, вспомнив, что он теперь не просто Мяо Ронг, но еще и раб Божий Роман. Старый священник долго пытал его в отношении грехов, тяжко вздыхал и даже время от времени стонал, но в конце концов накрыл епитрахилью и грехи отпустил. После чего вскоре:

— Сия есть кровь Моя Новаго Завета во оставление грехов и жизнь вечную. Сие есть тело Мое, еже за вы ломимое, за всех и за вся.

Выйдя из храма, раб Божий Роман перекрестился, но спросил:

— Ты точно уверена, что все это надо?

— Точно, — сердито сжала губы раба Божия Елизавета. — Спасибо, что все выполнил, не брыкался, хороший мальчик. Идем. И давай теперь так: в китайские дни я — Ли, ты — Ронг, а в русские ты — Роман, а я... Только не Лиза. Терпеть не могу это имя. Лиза-подлиза. Лучше Лиса. Ты Роман, а я Лиса. Согласен? Отвечай!

— Согласен.

Наконец из Ниццы они отправились на север, приехали в Париж, и как раз в тот самый день, когда отмечается память Сен-Дени, небесного покровителя города на Сене — Дионисия Ареопагита, любимца Богородицы, а также учеников его — пресвитера Рустика и диакона Елевферия, принявших мученическую кончину на горе Парижской, за что гору сию и назвали Горой Мучеников, по-французски Монмартр.