Слово предоставили Мао Цзэдуну. Он сказал:

— Великий мудрец Лаоцзы когда-то изрек, что в этом мире самыми твердыми оказываются только те, кто проявляет исключительную мягкость. Все мы признаем эту истину. Но все мы молоды и не в состоянии ей следовать. Я лично сознательно ее отвергаю. И поступаю прямо противоположно без всякого сожаления!

В зале зависла пауза, после которой все участники съезда громко захлопали в ладоши, поддерживая Мао Цзэдуна. Сневлит и Никольский выслушали переводчиков и с еще более недовольным видом смотрели на аплодирующих делегатов, не хлопая.

— Пришло время молодых и смелых! — воскликнул Мао.

Тем временем Ронг и Ли, прогуливаясь вокруг дома Ли Ханьцзюня, подошли к очень живописному саду камней, устроенному около высокой стены, увитой густым плющом с толстыми стеблями.

— Как красиво расположены здесь эти камни, — сказала Ли.

— Вообще-то сады камней — японское изобретение. Ли Ханьцзюнь позаимствовал его после путешествия в Японию, — поведал Ронг, присаживаясь вместе со своей молодой женой на скамейку.

— Теперь мы с тобой муж и жена, и я хочу наконец узнать, кто ты, — сказала Ли.

— Ты во всем необыкновенная, — засмеялся юный супруг. — Все люди сначала узнают друг о друге, а потом женятся.

— Просто я сразу очень захотела стать твоей женой, а потом узнать о тебе всю правду, даже если она окажется ужасной.

— Почему она может оказаться ужасной?

— Мало ли... Может, ты убийца или еще хуже.

— Нет, я не убийца... — Ронг задумался. — Но я пока никто.

— Никто? Ты уже мой муж!

— Ты права. Это хорошее начало, чтобы из никого стать кем-то. В коммунистическом гимне так и поется: «Кто был ничем, тот станет всем». Итак, первый камень в моем саду камней заложен — это моя женитьба на тебе.

— Можно сказать, первая глава романа написана. Кстати, слово «роман» по-русски звучит точно так же, как твое новое имя — Роман.

— Вот как? Забавно.

— Итак, каково твое прошлое? Твои родители?

И Ронг принялся рассказывать:

— Двадцать один год назад, когда начался новый век, я родился в Ситане, городке, расположенном неподалеку от Шанхая. Там очень красиво, много каналов, и иностранцы называют Ситан китайской Венецией. По каналам плавают лодки, рыбаки без устали ловят рыбу, как большинство моих предков. Но мой отец нашел в себе таланты кулинара и стал поваром в одном из ситанских ресторанчиков, где и сейчас работает. А мать занимается вышивкой, она прекрасно вышивает картинки — виды Ситана, каналы, в которых отражаются крыши домов и лодки. У нее хорошо получается, картинки имеют спрос. Когда мне исполнилось четырнадцать лет, родители скопили сумму денег, достаточную, чтобы отправить меня в Париж. Отец хотел, чтобы я научился искусству французских поваров и привез это искусство в Ситан, где бы я смог тоже стать поваром и готовить французские блюда, чтобы иностранцы были довольны. Так семь лет назад я попал в столицу Франции. Поначалу пришлось работать мойщиком посуды, уборщиком, официантом, и лишь потом меня стали мало-помалу подпускать к кухне. В это время в России продолжалась революция, и о ней все только и говорили. «Кто был ничем, тот станет всем». И мне это понравилось. Приезжающие в Париж китайцы сообщали о том, что и в Китае скоро грянет революция.

— В Париже много китайцев?

— Немало. Еще перед большой войной французам лень было самим рыть траншеи, и они позвали наших. Более ста тысяч рабочих прибыли тогда во Францию, многие из них осели в этой стране. Когда война кончилась, в Париже прошла конференция стран-победительниц. Китайцы ждали, что немецкие колонии в Китае будут возвращены Китаю, но этого не случилось, их отдали Японии. Такое предательство настроило нас против французов. А тут еще из России стали приезжать восторженные молодые китайцы, опьяненные происходящей там революцией. Они говорили, что надо делать революцию и у нас в Китае. Они говорили, что надо ее делать, покуда мы молоды. И тогда я подумал: «Там молодежь будет творить новую жизнь, а я здесь буду мыть тарелки и учиться французской кулинарии? Для чего?» Так у меня созрел план вернуться в Китай. И я вернулся. Вот тебе вся моя жизнь, не слишком уж увлекательная.

— Но это и хорошо, — откликнулась Ли. — Наша жизнь начинается с самого для нас главного — с обретения друг друга. Ведь и у меня нет за плечами груза прошлого, все начинается с чистого листа. Когда мне было три года, в Москве полыхало пламя восстания и всюду чувствовалась тревога. Возможно, это пламя поселилось с тех пор во мне, я ощущаю его в своих жилах. Но я ненавижу революцию. Она убила государя Николая, самого хорошего в мире человека. Он был моим восприемником при крестинах. Мне бы очень хотелось жить не здесь, среди побежденных белогвардейцев, а там, в России, среди победителей. Но я не смогу простить большевикам казнь государя. Как не могу простить белым, что они в семнадцатом году отреклись от своего царя. Поэтому — Париж так Париж. Я не вернусь уже к родителям. Напишу им душевное покаянное письмо, и мы с тобой отправимся в Париж. Ведь так, мой милый?

— Так, моя милая.

* * *

В парке Хуанпу было довольно многолюдно. В лодке по озеру, тому самому, в струях которого нынче ночью крестился Мяо Ронг, теперь плыли Трубецкой, Арнольд и сыщик Рогулин. Арнольд налегал на весла. Лодка приблизилась к водопаду. Сидящие в ней даже не догадывались, что отныне этот водопад носит название Лиу де Аи — Струи Любви.

— Его зовут Ли Ханьцзюнь, — докладывал сыщик. — На вечеринку он пришел с тремя приятелями. Полагаю, они могли совершить поджог.

— А заодно умыкнуть невесту полковника Трубецкого, — прокряхтел Гроссе.

— Слежка за домом Ли Ханьцзюня установила, что там происходят некие подозрительные собрания молодежи, — сообщил Рогулин.

— Значит, надо нагрянуть и повязать там всех, — сказал Арнольд.

— Не так все просто, — возразил сыщик. — Ли Ханьцзюнь богат, нанял полицию, чтобы она охраняла его и его гостей.

— Что же делать? — спросил Трубецкой.

— Вам нужно прибегнуть к помощи французской полиции, — ответил Рогулин, — поскольку дом Ли Ханьцзюня находится на территории французской концессии. Надо испугать французов тем, что там могут собираться националисты, которые намереваются затеять резню всех иностранцев, как во время Боксерского восстания.

— Хороший совет, господин Шерлок Холмс. Мы так и сделаем!

* * *

Наступил вечер. На «подозрительном собрании молодежи» председательствующий делегат от Пекина Чжан Готао ближе к вечеру объявлял:

— Пришла пора подвести итоги первого съезда Гунчаньдана — Коммунистической партии Китая. Мао Цзэдун, зачитайте текст итогового документа.

Мао с важным видом поднялся со своего места, помахивая листами бумаги, как веером. Он стал зачитывать:

— Итак, делегаты первого съезда заявляют о создании Китайской коммунистической партии. Съезд обсудил и принял программу партии, направленную на свершение коммунистической революции...

В эту минуту Чжан заметил некоего незнакомого китайца, появившегося в зале. Одет незнакомец был в черный национальный костюм.

— Погоди! — прервал Мао председатель съезда. — Кто вы такой? — обратился он к незнакомцу.

— Я? — переспросил тот, оглядываясь по сторонам.

— Да, вы. Кто вы и что тут делаете?

— Я ищу господина Вана, директора издательства, — ответил Рогулин, ибо именно он был тем незнакомцем.

— Какого еще издательства? Что вам нужно?

— Простите... Я, кажется, что-то перепутал.

Рогулин поспешил удалиться, а среди участников съезда возникло сильное замешательство. Сневлит-Маринг объявил по-французски:

— Нам следует немедленно разойтись. Это был провокатор.

— Товарищ Маринг говорит, что надо немедленно разойтись, — перевел его слова Ли Ханьцзюнь.

— Перенесем заключительное заседание на лоно природы, — предложил Мао.

Вскоре в сгущающихся сумерках с улицы можно было наблюдать, как из богатого дома Ли Ханьцзюня один за другим выходили Сневлит и Никольский с переводчиками, Чжан, Чжоу, Ли Дачжао, Хэ, Дун, Таньцю, Лю, с трудом сдерживающий свой кашель Ван Цзиньмэй, Дэн, последними — Бао и Мао. Все они озирались по сторонам и поспешно расходились в разных направлениях.

Едва ушел Мао, как на улице появился автомобиль с нарядом французской полиции из трех человек во главе с инспектором Дерньером. Полицейские, а с ними вместе Рогулин, Арнольд и Трубецкой, выскочили из машины и стремительно направились в дом Ли Ханьцзюня. Там они застали самого хозяина дома и делегата от Гуанчжоу — Чэня Гунбо.

После обмена любезностями Дерньер приступил к допросу:

— Что у вас было за собрание?

— Никакого собрания, — отвечал по-французски Ли Ханьцзюнь. — Просто несколько профессоров из Пекинского университета обсуждали планы издательства «Новая эпоха». Теперь они отправились по своим делам.

Тем временем двое других полицейских-французов и Рогулин спешно осматривали помещения дома, а Арнольд и Трубецкой буквально рыскали в поисках Ронга и Ли, неумолимо приближаясь к спальне, где прошла их первая брачная ночь. Молодожены в это время находились там, спешили переодеться в одежды простых китайцев — в рубашки и штаны. Конфуций стоял у двери спиной к ним, поторапливая:

— Скорее!

Елизавета Александровна уложила в плетеный заплечный короб наряды, в которых она и Ронг венчались. Ронг взял у нее этот короб, закрыл его, застегнул на нем ремешок, надел себе на спину:

— Мы готовы.

Конфуций выглянул за дверь и увидел Арнольда, который приближался по коридору.

— Поздно! Сюда идут. Прыгайте в окно и бегите через сад! По плющу заберетесь на стену и перепрыгнете оттуда на улицу. Потом ищите дом Чэнь Дусю, все договорились там встретиться.

Ронг и Ли бросились к окну, выбрались через него наружу. В это время Конфуций пытался закрыть дверь на ключ, но Арнольд резко толкнул дверь, откинув Мина. Конфуций тотчас набросился на него, сильно толкнул, и Арнольд упал навзничь.

В комнате, где еще недавно проходил съезд, Дерньер продолжал допрашивать Ли Ханьцзюня и Гунбо.

— Я не понимаю по-французски, — сказал Гунбо по-английски.

— Кто вы и как тут оказались? — спросил Дерньер тоже по-английски.

— Я профессор Гуандунского юридического института. Сейчас у меня летние каникулы, вот и приехал в Шанхай поразвлечься, — соврал Гунбо.

Тем временем Ронг и Ли, а за ними в отдалении Конфуций бежали по саду в сторону каменной трехметровой ограды и сада камней. Из окна с револьвером в руке выскочил Арнольд.

— Остановитесь! — крикнул он и стал целиться в убегающих.

Ронг поднял Ли на руки, она ловко запрыгнула и перемахнула через ограду на улицу. Ронг стал карабкаться по веткам растущего рядом с оградой дерева.

— Стоять! — крикнул Арнольд и сделал подряд три выстрела.

Оглянувшись, Ронг увидел Конфуция, сраженного пулей и падающего в шаге от ограды. Он спрыгнул с ветвей и, очутившись в саду камней, схватил круглый булыжник величиной с апельсин. Не задумываясь, швырнул его в приближающегося Арнольда и попал прямо в голову. Племянник консула Российской империи упал как подкошенный, не успев сделать четвертого выстрела. Склонившись над Мином, Ронг перевернул его на спину, увидел кровь.

— Конфуций! Ты жив?

— Даже умирая, человек понимает, что так и не сумел разгадать тайну своего существования на земле, — слабым голосом отозвался Мин и умер.

Ронг в отчаянии стал его трясти:

— Мин Ли! Конфуций! Друг мой лучший! Не умирай!

Но поздно было просить друга не умирать. Видя, что Конфуций мертв, Ронг с ненавистью подбежал к Арнольду, схватил его, приподнял, но тотчас увидел, что мстить уже некому. Камень, брошенный почти наугад, попал в перекресток между лбом, глазами и переносицей, а потому насмерть сразил штабс-капитана Гроссе.

— Проклятье! — воскликнул Ронг, понимая, что убил двоюродного брата своей жены, и тут увидел в окне другого своего врага.

— Руки вверх! Ни с места! — крикнул полковник Трубецкой по-французски, целясь в Ронга из пистолета.

Ронг побежал к ограде, быстро стал карабкаться вверх по дереву. Трубецкой выстрелил, пуля ударилась в стену рядом с плечом Ронга. Ронг прыгнул и оказался на стене. Еще три пули впечатались в стену, прежде чем Ронг, живой и невредимый, спрыгнул и оказался на улице.

Ли в нетерпении и отчаянии стояла там, слушала выстрелы, но наконец ее Тигренок оказался рядом и крикнул по-французски:

— Бежим скорее!

Они побежали.

— Кто там стрелял? В тебя не попали?

— Нет. В меня не попали.

Увидев, что его выстрелы не дали результата, полковник Трубецкой тоже подбежал к стене и попытался по стеблям плюща вскарабкаться наверх, но удача, давно бросившая его, не вернулась и теперь, стебель оборвался, он неловко упал и со стоном стал кататься по земле, схватившись за подвернутую ногу:

— Черт! Черт бы тебя побрал! Щенок проклятый!

А тот, кого он проклинал, бежал по шанхайским улицам, сворачивая в самые узкие переулки, путая след. Любимая бежала с ним, держась за руку, ей не терпелось расспросить его, но она понимала, что нужно как можно дальше уйти от погони.

Наконец оба выдохлись и остановились в очередном узком переулке, припали спинами к стене обшарпанного дома, несколько минут способные лишь тяжело дышать.

— Что там было? — восстановив дыхание, спросила Ли. — Кто стрелял?

— Я должен сообщить тебе страшные новости, — печально произнес Ронг.

— Что? Говори!

— Это твой двоюродный брат и твой жених стреляли в меня, но, как видишь, не попали.

— Как они посмели! Милый мой Мяу! Пули летели в тебя, но ни одна не задела. Какое счастье!

— Но твой двоюродный брат застрелил Мина.

— Конфуция? Насмерть?

— Насмерть.

— Арнольд! Негодяй!

— Это еще не все.

— Что же? Что еще?

— Я убил Арнольда.

— Ты? Не верю своим ушам! Убил Арнольда?