— Смеетесь? — спросила она. — Какой же вы старый?

— Изволь отвечать на мой вопрос, а тогда я отвечу на твой.

— Что вам делать? А очень просто: исполнить мою просьбу. А тогда к вам все и вернется.

— Ты в это веришь?

— Безусловно!

Он внимательно посмотрел на нее, увидел в ее глазах искренность, и вдруг ему стало необыкновенно легко на душе.

— Ну, вот что, — сказал он весело, — была не была! Если он согласится, мы его быстро покрестим, и сразу же я вас тайно обвенчаю. Как, говоришь, зовут твоего Мяу-Мяу?

— Ронг Мяо.

— До чего же смешные бывают у них имена! Ронг Мяо? В крещении будет Ро-ман.

— Спасибо, отец Лаврентий! — И Елизавета Александровна, радостно подпрыгнув, поцеловала священника в щеку, а ему на секунду показалось, что пахнуло ландышами.

* * *

Выйдя из церкви, Ли нос к носу столкнулась с собственным отцом.

— Ты что, была в храме? — опешил Александр Васильевич.

— Конечно, папа, — засмеялась девушка. — Если я выхожу из храма, стало быть, перед этим я в нем была. Неопровержимые законы физики.

— Но что ты там делала? Доселе я как-то не замечал за тобою религиозного рвения.

— Я исповедовалась.

— Отцу Лаврентию? И в чем же?

— Ты забыл о тайне исповеди.

— Хм, хм... И то верно.

— Но тебе, как отцу, признаюсь. Исповедовалась в недостаточном почтении к родителям, в непослушании их, в ретивости и своенравии. Ты доволен?

— Вполне. Но учти, после того как ты в чем-то исповедовалась, следует не повторять грехов, упомянутых на исповеди.

— Я знаю. Тебе бы пошло быть священником, кстати. Такой же тучный, бородатый.

— Значит, отныне будешь послушной и покорной воле родителей?

— Буду.

— Прекрасно. Мы только что беседовали с Борисом Николаевичем, он очень рад твоему решению, официально просил твоей руки. Ты не представляешь, как он несказанно рад!

— Представляю. В конце концов, я не такая уж и дурнушка.

— Ты егоза! И несносная девчонка. Он хочет теперь поговорить с тобой. Готова ли ты через час встретиться с ним наедине?

Ли не могла долго сохранять неискренность и потому откровенно сморщила нос при такой просьбе родителя. Но тотчас махнула рукой:

— Трем смертям не бывать, а одной не миновать. Через час так через час. Нет, лучше через два.

— Даже и не верится. Слава Тебе, Господи! — шептал Донской, глядя вслед удаляющейся дочери и размашисто осеняя себя крестными знамениями.

* * *

Узнав от генерала неожиданную приятную новость, Борис Николаевич Трубецкой воспрянул духом. Неужто злодейка судьба наконец-то решила рекупировать все его страдания, возместить все нанесенные ею пощечины?

Он тотчас заказал себе ванну и, нежась в ней, оттаивал, отмокал, размягчал свой черствый сарказм, давно поселившийся в нем по отношению к жизни. Уходили головная боль и отчаяние, переставало мучить горькое похмелье. Мысли зашевелились в мозгу, как муравьи в муравейнике.

Предстоящий разговор... Он должен быть недолгим, но точным, как удар саблей... Ну, нет, полковник, оставьте ваше солдафонство. Как росчерк пера. Стремительный, красивый, изящный, с необходимыми, но не обременительными вензелями. Сказать о своей судьбе. Но не кирпичами, доставленными с развалин. Было бы, конечно, хорошо, чтобы она его за муки полюбила, но, помнится, конец у той истории, рассказанной великим англичанином, был не веселый. Нет, разговор о предыдущей жизни должен быть... должен быть... как атака легкой кавалерии в Балаклавском сражении. Опять солдафонство! Как легкая рябь холодного ветерка на поверхности пруда. Того самого, в котором якобы утонула неверная Нэдди.

Начищенный, намытый, сверкающий и почти без следов ночного пьянства, явился полковник Трубецкой на свидание с невестой. Щека его все еще горела стыдом от пощечины певички, но легкий ветерок, гуляющий по саду консульства, остужал кожу, и Борис Николаевич старался не думать обо всем своем предыдущем ненако. Он ждал счастья.

Когда в саду появилась Ли, он тотчас с усмешкой понял, откуда она пришла.

— Здравствуйте, Ли, — улыбаясь, приветствовал он невесту.

— Good afternoon, mister colonel[11], — ответила дочь паркетного генерала.

— Готов сказать, откуда вы ко мне явились.

— Откуда же?

— Из «Барышни-крестьянки», сударыня.

Ли рассмеялась. Он угадал. Она нарочно размалевала себе лицо и навела сатирическую прическу, уподобясь героине веселой пушкинской повести.

— Ну, что скажете, озорная девушка?

— Я гляжу, что в сражениях вы не забыли русскую литературу.

— Всегда был ее поклонником.

— А я думала, вы только English literature[12] читали.

— Нет, и Пушкина, представьте.

— Perhaps[13], в английском переводе?

— В русском. То есть в оригинале.

Они пошли по саду в сажени друг от друга. Он поглядывал на нее и усмехался. Эта девушка все больше и больше ему нравилась. Ли тоже бросала в его сторону взгляды и мысленно щипала себя за то, что он вдруг казался ей теперь не таким противным, после того как разгадал ее фортель.

— Зачем же вам понадобился сей новый маскарад?

— Новый маскарад?.. Чтобы проверить вас.

— Знаю ли я Пушкина?

— Нет, проверить, понравлюсь ли я вам в виде страшилицы.

Трубецкой улыбнулся:

— Вы мне нравитесь, Ли. Очень нравитесь.

Она внимательно посмотрела на него и снова убедилась, что он вовсе не такой противный, как казался вначале. Человек, побывавший в тяжелых сражениях и при этом сохранивший тот офицерский лоск, который поначалу так раздражал ее в нем.

— Что же вы хотели сказать мне? — спросила она.

— Я хочу, чтобы вы стали моей женой, Елизавета Александровна.

— Я это знаю.

— Ваш отец сообщил мне, что и вы теперь не намерены более противиться.

Она сделала несколько шагов молча. Он ждал.

— Скажите мне, Борис Николаевич, ваша жена, она умерла от чахотки?

— Никак нет, Елизавета Александровна. Была пущена версия, что она утонула и тело не было найдено.

— Версия?

— Да. На самом деле... Я не намерен ничего скрывать от вас изначально. На самом деле моя бывшая жена покинула меня для некоего ученого-психоаналитика и переехала к нему в Вену, где, должно быть, здравствует и по сей день.

— Вот как? И что же вы?

— Я ездил в Вену, хотел убить похитителя, но не убил. И, как говорится, смирился со своей участью.

— Вы? Смирились? В это трудно поверить. Мне кажется, вы непримиримый человек и никогда не отдаете свое.

— Я не отдаю, вы правы. Но судьба отнимает у меня, и отняла очень многое — жену, любимого полководца, Родину, сына.

— Сына?

— Да, мой сын сопутствовал мне при отступлении от красных и погиб при бомбардировке Уфы.

Ли остановилась и внимательно посмотрела на Трубецкого.

— Я ничего не знала об этом.

— Этого никто не знает. Все думают, он отправлен в Лондон, где живут мои родители. Но он лежит в сырой земле.

Ли тронула его за руку:

— Как его звали?

— Микки... То есть Миша. Михаил.

— Мне очень жаль его. И вас.

— Благодарю... — расчувствовавшись, он едва не прослезился. — Кстати, на кладбище Донского монастыря захоронения рода Трубецких расположены в непосредственной близости от усыпальницы Донских.

— Вы приглашаете меня лечь с вами рядом в сырой земле? — не сдержалась от дерзости генеральская дочка.

Трубецкой оскорбился, но сделал усилие над собой, взял себя в руки и строго спросил:

— Так что вы скажете в ответ на мое предложение руки и сердца?

Она смотрела ему в лицо и не смогла сейчас обидеть отказом.

— Да.

— Вы согласны?

— Согласна. Можете начинать приготовления к свадьбе.

— Благодарю вас. — Он коротко поклонился ей и поцеловал руку. — В таком случае предлагаю пойти и объявить вашим родителям о предстоящей помолвке.

Трубецкой оттопырил локоть, и Ли взяла его под руку.

* * *

В эту ночь парк Хуанпу снова был дивно озарен полной луной. Шумел водопад, Ли стояла в некотором отдалении от того места, где он низвергался в озеро, и весело наблюдала за тем, что там происходило.

А там отец Лаврентий уже дошел до троекратного погружения:

— Крещается раб Божий Роман — во имя Отца, аминь! и Сына, аминь! и Святаго Духа, аминь!

И с этими словами священник трижды окунул обнаженного юношу в воду озера, временно превращенного в Иордан. Ронг встал, подошел к водопаду, вступил в его мощные струи.

Прошло всего лишь каких-то полчаса — и вот уже новокрещеный китаец со своей невестой предстали перед священником в тех же самых красивейших китайских национальных костюмах, в которых они были на бале-маскараде. Здесь же, в парке Хуанпу, неподалеку от озера и водопада, в той самой беседке, в которой Ронг и Ли провели предыдущую ночь, отец Лаврентий, вопреки всяким правилам, совершал таинство бракосочетания. Надевал обручальные кольца:

— Обручается раб Божий Роман рабе Божией Елисавете во имя Отца и Сына и Святаго Духа, аминь.

Обручив жениха и невесту, он перешел к венчанию, возложил свадебный венец на Ронга, отныне Романа, затем — на Елизавету:

— Венчается раба Божия Елисавета рабу Божиему Роману во имя Отца и Сына и Святаго Духа, аминь.

Отец Лаврентий воздел руки в сторону водопада:

— Господи Боже наш, славою и честию венчай я!

Он повернулся к молодоженам и благословил их.

Из зарослей парка вышли и направились к беседке, превращенной во временный храм, Мао Цзэдун, Ли Ханьцзюнь, Хэ Шухэн и Мин Ли. Они изначально присутствовали при таинстве, только из вежливости, не будучи христианами, наблюдали за происходящим издалека. С четырех сторон, как восток, запад, север и юг, они окружили беседку.

— Поздравляем тебя, Ронг! — сказал Усатый Хэ с севера.

— Тот, кто женится по любви, подобен солнцу, влюбленному в землю и берущему ее себе в жены, — сказал Конфуций с юга.

— Мяо Ронг показал нам, как действовать решительно, — с востока заговорил Мао в своей напевной манере, словно читал стихи. — Цезарь говорил: «Пришел, увидел, победил». Ронг сделал примерно то же: увидел, влюбился, женился. Сейчас мы с вами в своих мечтах увидели Китай, влюбились в него и должны столь же решительно бороться за власть над ним.

— Поздравляю, — произнес с запада Ли Ханьцзюнь и протянул молодоженам увесистый кошелек. — Я в восхищении от вашего поступка!

Водопад весело низвергался в воды озера, сверкая струями любви в лучах полнолуния.

* * *

Лули пела переложенную на китайский язык французскую старинную песню о том, что милый покинул ее и женится на другой, которая моложе и свежее, но та молодая и свежая непременно заболеет и умрет, чтобы милый мог вернуться, дабы возрадовались розы и лилии. Она пела, с тоской поглядывая на тот столик, за которым когда-то сидел Ронг. Теперь там сидели двое, парень и девушка, они держались за руки и влюбленно смотрели друг на друга.

Жалобная песня Лули летела над Китаем, кружилась в небе, не спеша в нем растворяться. Уже и Лули отправилась спать к себе домой, а ее песня все кружилась и кружилась, покуда не встретила рассвет над рекой Хуанпуцзян. Вставшее из-за горизонта солнце приветствовало песню, но тотчас же ушло в тучи, нависшие над Шанхаем. Тогда песня полетела в город, нашла дом Ли Ханьцзюня и спальню с богато украшенным интерьером в старинном китайском вкусе. А в той спальне на огромной кровати лежали, обнявшись, Ронг и Ли. В прошедшую ночь они стали мужем и женой и теперь, утомленные любовью, крепко спали. Песня влетела к ним, нависла над ними и лишь теперь позволила себе раствориться в воздухе, перестать звучать, исчезнуть. Но Ли успела услышать ее и проснуться в сильнейшей тревоге. Она посмотрела на спящего Ронга, стала гладить его волосы и медленно успокаиваться. Наконец и он проснулся, открыл глаза, счастливо взглянул на жену.

— Доброе утро, Роман! — заговорила жена по-русски. — Хорошее имя придумал тебе отец Лаврентий. Давным-давно в России был князь Роман, от которого пошел род Романовых. Первой царицей стала жена Ивана Грозного — Анастасия Романова. Roma nova — новый Рим.

— Я не понимаю, что ты говоришь, — улыбался китаец, говоря по-французски, и она тоже перешла на этот язык, понятный ему:

— Все произошло так, как мы и хотели. По православному обряду, но в китайских облачениях. Свадьба получилась и по-китайски, и по-русски.

— И по-коммунистически, — добавил Ронг. — В присутствии вождей партии во главе с Мао Цзэдуном. Он среди нас самый мудрый. И первая брачная ночь прошла здесь, в доме Ли Ханьцзюня, в котором проходит первый съезд Китайской коммунистической партии.

— Мои родители сойдут с ума от горя, — вздохнула Ли.

— Но почему ты должна жить их жизнью, а не своей?

— Ты мой Тигренок Мяу! — снова по-русски сказала Ли.

— Тигэленок Мяу... — повторил он и снова по-французски: — Я уже знаю, что это я.

— А как по-китайски «тигренок»?

— Сяо Лаоху.

Она так и покатилась со смеху:

— Как-как? Сяу-мяу?

— Сяо Лаоху.

— Очень смешно! Сяо Лаоху, скажи еще раз по-русски, что любишь меня.

— Я тиба люлю.

— И я тебя очень люлю!

— А теперь ты скажи «я тебя люблю» по-китайски. Повторяй за мной: во ай ни.

— Во ай ни.

— Еще, еще раз!

— Во ай ни!

— Я тиба люлю!

— Во ай ни, Сяо Лаоху!

— Люлю!

— Ай ни!

Их первое в жизни слияние, произошедшее сегодня ночью, когда после крещения и венчания они прибыли сюда, было молниеносным и недолгим, и после него они вмиг, усталые от переживаний, уснули. Но теперь они, восстановив силы, с жадностью набросились друг на друга, чтобы сильнее закрепить успех.

* * *

В тот день, 30 июля 1921 года, в шанхайском доме Ли Ханьцзюня состоялось заключительное заседание первого съезда только что созданной Коммунистической партии Китая.

Как и в прошлый раз, за маленьким столом сидели Чжан, Чжоу и Мао. Последний, в длинном традиционном халате, вел протокол. За обеденным столом на стульях и табуретках сидели другие делегаты съезда, а также Бао, коминтерновцы Сневлит и Никольский, при них переводчики. Вид у Сневлита и Никольского был крайне недовольный.