— Ты помнишь сад камней? Я схватил один из булыжников и бросил его наугад.

— И что же?

— Попал ему прямо в лоб, вот сюда. Даже не я сам, а моя рука инстинктивно сделала это.

— В лоб? Насмерть?

— Каким-то плохим чудом. Я даже не помню, когда в последний раз в жизни кидал камни. В детстве мы с ребятами соревновались... А тут... Даже не верится.

— Ты точно знаешь, что убил его?

— Да. Я удостоверился. Он был мертв. Теперь ты вправе проклясть меня и прогнать.

— Бедный, бедный мой Мяу! — Ли вместо проклятий прижала к себе Ронга, прислонилась щекой к его щеке.

— Разве это я бедный? Это они. Конфуций и твой двоюродный брат.

— Они тоже. Но мне больше всего жалко тебя. Теперь они не оставят тебя в покое, будут разыскивать, чтобы убить.

— Ты не прогонишь меня?

— О нет, нет. Я люблю тебя! Нам надо будет где-то скрываться, любимый!

— С тобой я готов остаток жизни прожить где угодно, хоть в подземелье!

* * *

В эту тревожную ночь делегаты съезда собрались в доме Чэня Дусю при свете лампы. Едва начали обсуждать, что делать дальше, как объявились Ли Ханьцзюнь и Чэнь Гунбо со своей женой.

— О, вы вовремя! — сказал Мао Цзэдун. — Мы как раз обсуждаем, в каком направлении плыть.

— Именно плыть! — воскликнул Ли Дачжао. — Мы можем отправиться в Цзясин, там взять большую лодку, поплыть на ней по озеру и на лодке завершить наш съезд.

— Это будет очень поэтично, — в восторге от решения своего мужа промолвила Ван Хуэйу.

— Особенно если нас там же и арестуют! — скептически отозвался Гунбо.

* * *

Рикша ошибся адресом, привез не туда, куда следовало, и когда Ронг и Ли наконец приехали в дом Чэня Дусю, они застали там только Гунбо.

— Озеро Наньху, — сказал тот.

— А почему ты с ними не поехал? — спросил Ронг.

— Еще чего не хватало! Мы только что поженились и не хотели бы, чтоб наш медовый месяц окончился трагедией.

Тут встряла жена Гунбо:

— Вы ведь тоже только что поженились. Не ездите в Цзясин. Оставайтесь тут, с нами. Завтра все вместе отпразднуем и окончание съезда, и наши медовые месяцы.

Ронг задумался, но принял иное решение.

— Пойдем, Ли, — сказал он жене по-французски, но, сделав несколько шагов, оглянулся и бросил в лицо Гунбо:

— Трус!

* * *

Рано утром в парке российского консульства за столиком сидели и с самым мрачным видом пили чай князь Виктор Федорович Гроссе, генерал Донской, его супруга и полковник Трубецкой. Поврежденная нога Бориса Николаевича покоилась на табуретке.

— Как это ужасно! — всхлипывала Донская. — Я не могу поверить! Бедный Арнольд!

— Да уж... — убитым голосом промолвил консул. — Какая нелепая смерть! Но если вы говорите, что он первым застрелил китайца, то нам лучше не раздувать шумиху.

Генерал вспыхнул от гнева:

— А я считаю это трусостью! Они уважают силу, а если мы смолчим в тряпочку...

Он подумал, отхлебнул от чашки, отщипнул сдобный рогалик, бросил себе в рот и тяжело вздохнул, медленно пережевывая вкусное тесто:

— Ну, впрочем, как знаете.

— Мы найдем мерзавцев, можете не волноваться. Они получат свое, — пообещал полковник. — Кстати, Александр Васильевич, я подыскал для вас приемлемую квартиру на авеню Жоффр. Во французской концессии. Неподалеку от дома, в котором снимаю квартиру я сам.

— Благодарю вас! Здесь еще долго будет пахнуть гарью. Мы с женой не высыпаемся. Голова раскалывается.

* * *

Как быстро бегут струи времени! Еще недавно все они съезжались в Шанхай, взволнованные предстоящим событием, предвкушая создание своей партии, и вот они все уже снова на пристани, готовятся сесть на просторную, рассчитанную на двадцать человек лодку, чтобы плыть на ней по озеру Наньху. Все, кроме Чэня Гунбо, его жены, коминтерновцев со своими переводчиками да еще Мяо Ронга и его друга Мин Ли, по прозвищу Конфуций.

Погрузились, стали рассаживаться. Мао разместился на корме, Ли Дачжао со своей женой — на носу. Как два полюса.

— Хэ Шухэн, позволь, теперь я буду кормчим? — дерзко спросил старшего товарища Мао Цзэдун.

— Ладно уж, поэт, будь им! — махнул рукой Усатый.

— Отчаливаем?

— Поплыли!

Но едва только лодка стала отдаляться от пристани, Мао воскликнул:

— Постойте! Вон они!

И все увидели бегущих к ним Ронга и его молодую жену.

— Подождите! Не отплывайте! Мы с вами! — кричал Тигренок.

— Гляньте, товарищи! — крикнул Хэ Шухэн. — Это же наш Тигренок со своей молодой женой!

— Дочерью нашего классового врага, — добавил Лю Жэньцзин.

— Не ворчи, Книжный Червь, — засмеялся Мао. — Ведь она отринула своих родителей ради нашего Ронга.

Посудину вернули к пристани, Ронг подхватил жену на руки и вместе с ней впрыгнул в лодку. Тигренка стали хлопать по плечам, усадили вместе с Ли, поближе к Мао Цзэдуну.

— Как жаль, что мы потеряли твоего друга, нашего Конфуция, — сказал кормчий, выслушав из уст Мяо Ронга о трагедии, разыгравшейся в саду камней Ли Ханьцзюня. — Мы непременно отомстим за него.

— Кто нам теперь процитирует великого мыслителя... — вздохнул Ван Цзинмэй.

— Время Конфуция прошло, — жестоко прищурился Книжный Червь. — Мы не нуждаемся в его изречениях.

— Я смотрю, тебе нисколько не жаль нашего друга Мина Ли! — сердито воскликнул Ронг.

— Нет, мне жаль его, — поспешил возразить Лю Жэньцзин. — Очень жаль. Я любил его всем сердцем. — Он задумчиво смотрел вдаль. — Но это только первая жертва. Мы должны быть готовы, что многие из нас погибнут в предстоящей борьбе.

— Быть может, мы все уйдем из жизни, и другие молодые коммунисты закончат начатую нами революцию, — сказал Мао Цзэдун.

Вскоре лодка плыла уже на середине живописного озера Наньху. Погода стояла пасмурная, начал моросить мелкий дождичек. Участники съезда заканчивали работу. Говорил Мао:

— Можно смело признать, что представители Коминтерна испугались и не поехали с нами сюда, на это прекрасное озеро Наньху. И мы теперь можем, не глядя на них, принять все выработанные положения в таком виде, в котором они нам нравятся!

— Хорошо ли это? — усомнился Ли Дачжао.

— Хорошо! — пылко воскликнул Лю Жэньцзин.

— Очень хорошо! — еще громче выкрикнул Дэн Эньмин.

— Только так, и никак иначе! — добавил Ли Ханьцзюнь.

Слово взял Чжан Готао, он все еще председательствовал:

— В таком случае кто за то, чтобы принять «Программу», «Решение о целях КПК» и «Манифест» в том виде, в котором мы огласили их только что?

Все подняли руки. Ли Дачжао замешкался, но тоже проголосовал за. Хэ Шухэн и Чжан Готао подняли свои руки следом за ним.

— Кто против? — спросил Чжан. — Никого. Кто воздержался? Стало быть, единогласно!

— Теперь мы можем чувствовать себя героями, которые никого не боятся! — воскликнул Мао Цзэдун.

— Есть предложение избрать Чжана Готао ответственным за организационную работу, Ли Дачжао — ответственным за пропаганду, — сказал Чжоу Фохай.

— Кто за?

* * *

И вот уже окончился учредительный съезд Коммунистической партии Китая. Как многое в нашей жизни кончается неожиданно и почему-то очень легко, несмотря на то значение, которое мы придаем событию! Так и первый съезд легкими шагами ушел из настоящего в прошлое.

Лодка плыла по живописному озеру. Делегаты съезда выпивали и закусывали. Все были возбуждены, счастливы, веселы, не замечая моросящей влаги. В Шанхае начинался сезон затяжных дождей. Ронг и Ли сидели на корме, крепко прижавшись друг к другу. Их лица сияли особенным счастьем. И особенной грустью.

Мао поднял бокал с вином:

— Да здравствует Коммунистическая партия Китая!

Все дружно взревели, поднимая свои бокалы.

— Да здравствует Третий Интернационал! — воскликнул Ли Дачжао.

Все снова дружно заревели, стали чокаться бокалами и пить.

— Да здравствует коммунизм — освободитель человечества! — произнес Чжан Готао.

Все еще громче взревели, принялись вставать в лодке, воздымая бокалы в небо.

— Мне кажется, мы не плывем в лодке, а низко летим над водой озера, — произнес поэт Мао и, глянув на Ронга и Ли, добавил: — Да здравствует любовь!

— Да здравствует молодость! — воскликнул Хэ Шухэн.

Все обернулись к Ронгу и Ли, кивая, показывая, что пьют за них.

— Они пьют за нас с тобой! — сказал Ронг по-французски. — Мы плывем в лодке будущего, Ли! Впереди — борьба за счастливый Китай, впереди у нас огромная и светлая жизнь, Ли!

— Во ай ни! — сказала по-китайски дочь русского генерала.

— Я люлю тиба! — произнес по-русски сын китайского повара.

— Мао! Стихи! — взмолился Дун Биу.

— Стихи! Стихи! — подхватили Чэнь Таньцю и Ван Цзинмэй.

И поэт не заставил себя упрашивать. Застыв в позе взлетающего журавля, он запрокинул голову и нараспев стал читать:

— Да здравствует поэзия! — крикнул Мяо Ронг.

— Да здравствует поэт! — восхитился стихами скептически настроенный Ли Дачжао.

— Да здравствует светлое будущее! — крикнул Ли Ханьцзюнь.

— Да здравствуют тучи! Ведь чем они темнее, тем светлее после них солнце! — воскликнул Мао Цзэдун.

И до самого заката лодка с хмельными от вина и счастья людьми под мелким дождиком плавала по чистым водам озера Наньху.

* * *

«Дорогие мои и горячо любимые папенька и маменька! Простите меня за то, что я покинула вас. Я встретила свою любовь, но, зная, что вы никогда не согласитесь выдать меня замуж за этого человека, не могла поступить иначе, нежели совершить побег. Да, я совершила подлость, обманула вас, что согласна выйти замуж за полковника Трубецкого. У нас был с ним разговор, и я поняла, как была несправедлива к нему, называя противным и лощеным. Он совсем не такой, каким мне казался. И даже, наверное, это хороший человек. Глубоко несчастный. Но это несчастье непременно перейдет и ко мне. На нем печать проклятья, равно как на всем белогвардейском офицерстве. И это проклятье за то, что предали Государя. Поймите меня, господин Трубецкой — представитель той части России, которая навсегда останется разгромленной, уничтоженной, за ним нет будущего. А я хочу быть среди победителей, среди тех, за кем будущее. И я нашла их. Точнее, одного из них. И я страстно влюблена в него. Мы поженились. Он принял православную веру, русское имя, и русский священник обвенчал нас...»

Это письмо мальчишка-китаец поначалу принес в российское консульство, откуда его отправили на авеню Жоффр, где только что поселились генерал Донской и его жена. Письмоносец, посланный от Елизаветы Александровны, потребовал у ее отца двойной оплаты, получил ее и довольный исчез. Генерал сначала сам прочитал, потом вслух генеральше, а теперь в присутствии Александра Васильевича и Маргариты Петровны это письмо читал полковник Трубецкой.

Жизнь снова нанесла ему оскорбительную и незаслуженную пощечину. Только ради того, чтобы усыпить бдительность родителей, эта негодная девчонка Ли подло обманула его, приняв предложение руки и сердца, хитрила, изображала сочувствие, а на самом деле гадко смеялась над ним.

— Кто венчал их? — жестко спросил он, дочитав до середины письма.

— Вероятнее всего, отец Лаврентий Красавченко, — ответил несчастный отец.

— Его следует арестовать!

— Невозможно. Еще до получения нами письма он сел на пароход и отправился в Нанкин. Отец Иоанн сопровождал его до пристани и после сообщил нам, что отец Лаврентий намерен держать путь еще дальше и возвратиться в Россию.

— Его следует догнать и примерно наказать! — воскликнул Борис Николаевич, едва не комкая письмо. — Он нарушил... Существуют же какие-то уставы Церкви!

— Простите, Борис Николаевич, — произнесла генеральша заплаканным голосом, будто у нее был сильный насморк, — но кого вы намерены ловить в первую очередь? Вашу невесту или самовольного попа?

— Мою невесту... — злобно произнес Трубецкой. — Простите меня, Маргарита Петровна, но мне кажется, вы слишком дурно воспитали свою дочь. Если она способна так зверски оскорбить русского офицера. Согласиться стать его женою, а самой в тот же вечер бежать к какому-то проныре-китайцу. Тайно венчаться с ним. Тайно и незаконно!

— Позвольте, полковник, — вмешался генерал Донской. — Я не позволю обижать свою супругу. Мы воспитывали нашу дочь в самых лучших правилах, в любви к Родине и монархии. В то время как вы и такие, как ваш любимый Брусилов, ликовали при свержении государя императора. И где теперь ваш Брусилов? Служит большевикам! Троцкому! Хорош генерал в услужении у еврея-лавочника!

— Александр... — тихо пресекла гневную тираду мужа Маргарита Петровна.

— Да-с... — осекся Донской, видя, как смертельно побледнел обманутый жених. — Простите, Борис Николаевич. Я погорячился. И давайте мы все не будем горячиться, а подумаем, как нам быть.

— Я намерен отыскать беглянку и вернуть ее к родителям, — отчеканил боевой полковник.

— Да-с, да-с... — пробормотал генерал. — Отыскать. Только если она и впрямь обвенчалась с этим прохвостом, то как же...

— Найдите ее, Борис! — воскликнула генеральша. — Так не должно быть. Мы убедим ее, что венчание без ведома родителей было незаконным.

— Позвольте мне дочитать письмо?

И Трубецкой сел дочитывать:

«...и русский священник обвенчал нас. Теперь я — жена православного китайца. Но буду носить его китайскую фамилию. При этом мы будем православными. В отношении моего содержания вы не должны беспокоиться. Муж обеспечит меня самым необходимым. Без роскоши, но и не бедствуя.

Главное же, что я не буду больше жить в атмосфере всеобщего поражения, где проклинают победителей. Но ведь победителей, как вы сами знаете, не судят. Мне и вовсе хотелось бы вернуться в Россию, но я понимаю, как это опасно, и не намерена осуществить эту мечту. Сейчас мы отправляемся в один из городов Китая, где живут родители моего мужа. Возможно, у нас будет собственный ресторан и гостиница, что будет давать хорошие средства к существованию.

Видеться с вами, мои дорогие и любимые папа и мама, я пока не смогу, ибо не уверена, что вы не захотите взять меня в плен. Когда представится возможность, я постараюсь неожиданно повидаться с вами, поскольку буду конечно же сильно скучать по вам. С тем и прощаюсь. Простите меня! Ваша любящая дочь Ли».