Шло время, а нелюбовь росла и росла. Супруга стала видеться ему не только жирной и некрасивой, но хуже того — лживой, лицемерной, алчной, злой и лишь притворяющейся ангелом во плоти. Ложиться в постель с нею стало ему невмоготу настолько, что, найдя причину в ее храпе, он спал отдельно, а когда не было постов, избегал супружеских обязанностей по любым причинам, покуда не соврал ей, что вовсе стал неспособен.

— Немудрено, — сказала кроткая Домна Алексеевна и замолчала, явно намекая на то, что он пристрастился к выпивке.

А как ему было не пристраститься, ежели лишь во хмелю он кое-как смирялся со своей нелюбовью к ней! Опрокинет несколько стаканчиков — и вот уже не так свербит душу раздражение от ее детского голоса, который как будто нарочно такой, будто жена притворно играет на театре пятилетнюю девочку. И так часто подмывало его рявкнуть во все горло: «Да заткнешься ты когда-нибудь?!»

И в такой муке, в таком аду продолжалась жизнь мужчины на шестом десятке лет.

Однажды, за год до революции, в середине лета в Ярославль приехала из Москвы настоятельница Марфо-Мариинской обители великая княгиня Елизавета Федоровна. О ее приезде только и говорили. Мученица, пережившая трагическую смерть мужа, великого князя Сергея Александровича, взорванного бомбой террориста в самом центре Кремля, она основала обитель милосердия и теперь ходила в белом апостольнике — особого покроя монашеском облачении. Говорили и о том, что к ней являются за советом все, кто утратил душевный лад, любовь к ближним, радость жизни, и она всем дает утешительные советы. А еще всей Руси было известно, что она — неземная красавица.

Отец Лаврентий решил, что пора и ему обратиться к московской праведнице, раз уж она сама пожаловала в Ярославль. На вокзале ее императорское высочество встречал исполняющий должность губернатора со всей своей многочисленной свитой, и пробиться никакой возможности не представлялось, равно как и в Спасском монастыре, где она слушала божественную литургию и молебен перед мощами святых князей Федора, Давида и Константина. И в городском соборе во время поклонения Толгской Божьей Матери. А вот потом великая княгиня задумала посетить детские приюты, в одном из которых отец Лаврентий совершал требы, и там-то ему удалось с глазу на глаз перемолвиться с нею. Его поразило, что, вопреки слухам, она оказалась отнюдь не красивой, усталой женщиной, во взгляде которой сквозило: «Когда же вы меня перестанете мучить и отпустите?» И он уж почти передумал, но все же осмелился и признался ей.

— Что делать? — ответила она, надменно вскинув бровь. — Любить.

Отец Лаврентий сначала смутился, а потом возмутился:

— Но как же любить, если я не люблю?

— А так. Любить, и всё. Очень просто, — тихо и устало произнесла Елизавета Федоровна, и на том их минутный разговор окончился. А на другой день великая княгиня укатила обратно в Москву.

Отец Лаврентий испытывал сильнейшее разочарование. Мало того, возненавидел настоятельницу московской обители пуще собственной жены. В разговорах с самим собой скрипел зубами:

— Красавица! Тоже мне нашли красавицу! Уродина! Напыщенная немка. Что она может понимать?

И к его душевным страданиям прибавилось еще одно — ненависть к Елизавете Федоровне. А потом случилось совсем неожиданное — апоплексический удар. Узнав об отречении государя императора, попадья вдруг побледнела, села на кровать и повалилась на бок. «Жрать меньше надо было!» — злобно думал отец Лаврентий. Он был уверен, что жена поправится и снова будет раздражать его, да еще сильнее прежнего. Но на третий день, так и не оправившись после удара, Домна Алексеевна скончалась. Овдовевшему священнику стало жутко. Ему показалось, что это он своей нелюбовью и злобой убил ее!

Он ждал, что теперь, когда ее нет и он больше никогда не услышит ее голос, не отвратится при виде ее неприятной и нездоровой полноты, к нему вернется если не любовь, то хотя бы то снисходительно-нежное чувство, которое он испытывал к ней в самом начале их совместной жизни. Но дни убегали все дальше от разверстой могилы, в которую опустился гроб, а любовь так и не возвращалась. Стоило ему начать думать о Домне Алексеевне и представлять ее еще той, двадцатилетней барышней с золотисто-рыжей косой, которая рассыпалась водопадом, когда он распускал ее, как снова слышался детский голос, казавшийся приторным, а потому притворным, фальшивым, и отец Лаврентий злился:

— Нарочно сдохла, чтобы я мучился угрызениями совести!

Молился, каялся, на исповедях не стеснялся даже еще больше сгущать темные краски своей прижизненной, а теперь загробной нелюбви к жене. И не мог найти лекарства, все сильней и сильней не любил покойную Домну Алексеевну. Особенно когда собирались люди и вспоминали, какая она была хорошая, добрая, приветливая и какой ангельский был у нее голос. И приходилось притворно соглашаться, что-то говорить, поддакивать, а хотелось взять да и крикнуть: «Гадкий был у нее голосок! Лживый!»

По стране прокатилась революция, и отцу Лаврентию не сиделось на месте, он стал ездить куда его просили и не просили, лишь бы убежать из того дома, в котором у него родилась нелюбовь, а вместе с нелюбовью пошатнулась и вера.

— Господи, почему Ты меня оставил? — восклицал он порою в отчаянии и смело продолжал: — Чтобы я разуверился в Тебе? Не дождешься. Я верю, что Ты есть. Да, Ты есть. Но Ты какой-то недобрый. Посмотри, что вокруг творится. И это Тебе по вкусу? Да, я не люблю Домну, и после смерти не люблю. А Ты? Разве Ты любишь людей? Разве Ты не разлюбил их подобно тому, как я разлюбил покойницу? Разве Тебя они не раздражают? По всему видать, раздражают, и в этом раздражении Ты ополчился на них. И правильно делаешь, Господи! Аминь.

В конце апреля 1918 года отец Лаврентий оказался в Москве и решил пойти в Марфо-Мариинскую обитель, поделиться с настоятельницей своими размышлениями о природе Божьей нелюбви к людям, а заодно сообщить, что и его собственная нелюбовь к жене не исчезает, а становится все более ветвистой, так что даже в пьяном состоянии он продирается через этот колючий терновник, царапая себе душу.

— Ее нет, — ответил привратник обители.

— Когда будет?

— Неведомо. Третьего дни арестовали матушку.

Нет, решил отец Лаврентий, ты от меня просто так не уйдешь. И стал узнавать, что да как да где и куда. Говорили, что патриарх Тихон пытался заступиться за арестантку, но его не послушали. Ходили слухи, что она уже расстреляна или повешена, что ее обвиняли как германскую шпионку, а потом как проповедницу контрреволюционного восстания.

Лишь в конце лета удалось узнать, что она жива и находится под стражей на Урале, в городе Алапаевске. Далековато, но осенью, узнав об успешном наступлении адмирала Колчака, под которым трещали и в панике разбегались дивизии красных, отец Лаврентий отправился в Алапаевск. Там узнал страшное: великую княгиню, с которой он так рвался поговорить, вместе с другими членами императорской фамилии, находящимися при ней, сбросили в заброшенную шахту. Причем уже давно — в июле. Отец Лаврентий прибыл в Алапаевск как раз когда начали извлекать тела мучеников.

Страшное зрелище изуродованных тел сильно поразило отца Лаврентия. Когда-то он слышал, что Елизавета Федоровна отличалась неземной красотой, ей посвящались восторженные стихи. Потом, в Ярославле, пред ним предстала некрасивая, усталая женщина, выглядевшая старше своих лет. Теперь он увидел ее мертвую и ужаснулся. Когда ее тело извлекли наружу, все, глядя на Елизавету Федоровну, утверждали, что, пролежав во мраке шахты три месяца, тело великой княгини не подверглось тлению, а лицо по-прежнему прекрасно. Но отец Лаврентий не видел ничего прекрасного, а видел страшный труп с черным кровоподтеком на лбу. Говорили, что от тела исходит благоухание, а он его не слышал и мог даже признаться, что, напротив, явственно ощущает запах тления.

И это сильно напугало его: недостоин лицезреть и обонять святость!

Когда гробы с телами алапаевских мучеников поставили в Екатерининской церкви, отец Лаврентий участвовал в панихидах и чтении Псалтири, в заупокойной всенощной и крестном ходе под пение «Святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный...», в литургии и отпевании. Звонили колокола, военный оркестр исполнял гимн «Коль славен наш Господь», а в душе у отца Лаврентия царил мрак.

Гробы поместили в склепе, устроенном в южной стороне алтаря Свято-Троицкого собора. Вход в склеп замуровали кирпичом. Отец Лаврентий остался здесь, служил в соборе, а когда изредка оставался в алтаре один, прижимался лбом к свежему кирпичу и шептал, обращаясь к Елизавете Федоровне:

— Помоги мне! Попроси Бога, пусть вернет мне способность ощущать благоухание святости. Господи, дай мне увидеть величие Твоих замыслов, дай понять, в чем Твоя любовь к людям! Господи, дай мне снова любить Тебя!

Летом 1919 года из-за наступления Красной армии постановили везти останки на восток, и отец Лаврентий решил примкнуть к игумену Серафиму, другу и духовнику Елизаветы Федоровны, который получил разрешение от адмирала Колчака на вывоз гробов. При игумене Серафиме состояли двое послушников и еще несколько добровольцев, среди которых оказался и священник Красавченко.

В августе прибыли в Читу. Там в женском Покровском монастыре гробы открыли. Все в восторге говорили о том, что Елизавета Федоровна не подверглась тлению, слышали от ее мощей благоухание. А отец Лаврентий и теперь никакого благоухания не чувствовал, а в лице мученицы видел одну лишь гримасу смерти.

В Чите он пробыл полгода, исповедовал и совершал литургии в Покровском монастыре. Попивал и все пытался вымолить у Бога, чтобы Господь укрепил его.

Зимой 1920 года ввиду продолжающегося победоносного наступления красных тела восьми алапаевских мучеников отправились дальше на восток, в Пекин.

— Нет, не уйдешь от меня! — решил отец Лаврентий и тоже последовал в Китай.

В Пекине его приютили при Духовной миссии, на кладбище которой тела мучеников разместили в одном из склепов. Затем их перенесли в другой склеп, на средства атамана Семенова устроенный в храме Всех Святых, под амвоном.

Так для отца Лаврентия началась китайская жизнь. Теперь он не видел безобразий, подобных тем, что творились у него на Родине, и казалось, душа должна была начать размягчаться. Но и тут он не обрел покоя. Китайцы не нравились ему, раздражали, он видел в них лишь трудолюбивых человекоподобных насекомых. Они не думали о Боге. Ни с любовью, ни с нелюбовью, ни с вопросами, ни с молитвами, ни с непониманием. Никак.

— А эти Тебе зачем? — спрашивал он Бога. — В чем смысл этого многочисленного народа? Может быть, в том, чтобы доказать, как могут люди жить без Тебя?

В сентябре 1920 года декретом Китайской Республики Русская миссия в Пекине упразднилась. Возникло опасение, что власти насильно выдадут большевикам всех русских. Решено было гробы с великой княгиней Елизаветой и инокиней Варварой отправить в Иерусалим. Отец Лаврентий договорился, что тоже будет их сопровождать. Жить в Иерусалиме казалось ему куда лучше, нежели в Китае. В конце октября поездом отправились в Тяньцзинь, оттуда на пароходе — в Шанхай.

И здесь, в Шанхае, отец Лаврентий сразу отметил дочку генерала Донского, увидел в ней чистоту и непосредственность. Она и исповедовалась ему совсем не так, как другие. Как-то просто, по-детски.

— Скажи мне, чистая дева, — обратился он к ней решительно. — Вот все говорят, что от гроба великой княгини Елизаветы исходит благоухание. Скажи честно, ты его чувствуешь?

— Чувствую, — простодушно, без пафоса ответила генеральская дочка. — А вы разве не чувствуете?

— А какого рода сие благоухание? — спросил священник.

— Ландышами. Как бывает, когда у нас в России идешь по весеннему лесу и вдруг еле слышно услышишь тонкий аромат ландышей.

И в ту же ночь отец Лаврентий увидел чудесный сон: великая княгиня Елизавета в красивом белоснежном апостольнике и сама дивно красивая, какой и в жизни-то не была, подошла к нему в храме и, источая тонкое благоухание весны и ландышей, сказала: «Слушай, поп Лаврентий, оставь меня в покое! Хватит таскаться за мной по пятам. Господь с тобою. Останься в Шанхае. Крести китайцев. Хоть одного покрестишь — и то Богу подарок. Да не пей больше, батюшка!» И ни слова в ответ на все его накопившиеся вопросы! Повернулась и ушла в некое раскрывшееся светлое пятно.

В середине ноября гробы с мощами Елизаветы Федоровны и инокини Варвары отправились в дальнее плавание — в Порт-Саид, оттуда в Иерусалим, где они и упокоятся навеки на склоне горы Елеонской.

А отец Лаврентий остался в Китае, при консульстве, старался постепенно уменьшать количество выпитого и сильно прикипел душой к девушке, звавшей себя на китайский манер — Ли.

* * *

— Так как же мне быть, отец Лаврентий? — спросила дочь генерала Донского.

Несколько минут назад она поставила священника в весьма затруднительное положение, которое надо было смело разрешить.

— Как быть... Так сразу и не скажешь... — Поп залез всею пятерней в свою густую бороду, словно оттуда хотел извлечь ответ на трудный вопрос. — А помнишь, как ты мне сказала про ландыши?

— Помню.

— Я с той поры иногда во сне чувствую запах ландышей. Запах русского весеннего леса... Послушай, я хочу исповедоваться тебе.

— Вы — мне? — удивилась Ли.

— Да.

— Разве я священница?

— Иному священнику не исповедуюсь, а тебе — хочу. Наберись терпения и выслушай меня.

Видя, как девушке не терпится услышать ответ на ее вопрос, отец Лаврентий довольно быстро, не сгущая красок и не вдаваясь в подробности, рассказал историю своей нелюбви к жене, затем — к Елизавете Федоровне, а затем и к Господу. Ли слушала его поначалу невнимательно, всем своим видом показывая: «Ну скорее же!» — потом вникла, потом прочувствовала и наконец прониклась глубоким сочувствием.

— Что же скажешь мне? Как быть мне, старому? — спросил отец Лаврентий, окончив свою внезапную исповедь.