— Замечательный способ! — подивился полковник. — Китайцы весьма хитроумны.

— Не зря они изобрели бумагу и порох.

— Учтите, господин Рогулин... Вы, конечно, знаете, что у искомого прохвоста есть богатые покровители?

— Боитесь, что они перекупят меня? Уж не хотите ли мне перетянуть горлышко?

— Нет. Но если что, я его вам попросту перекушу. Видите, какие у меня крепкие клыки? — И Борис Николаевич оскалился, являя взору сыщика два ряда безукоризненных белейших зубов, коими всю жизнь особо гордился.

* * *

По окончании очередного дня съезда Мао Цзэдун, Хэ Шухэн, Мяо Ронг и Мин Ли отправились погулять по местам Сунь Ятсена, основателя китайского освободительного народно-демократического движения, создателя партии Гоминьдан.

Они шли по улице Синан, и Мао показал:

— Вот это и есть дом Сунь Ятсена.

— Жаль, что он сейчас скрывается в Японии и мы не можем сходить к нему в гости, — вздохнул Усатый.

— А неплохой у него домик! — сказал Мин. — Даже, я бы сказал, богатенький.

— Конфуций, ты только больше никому не рассказывай, как вы с Лю Жэньцзином подпалили русским усы, — посоветовал ему Мао.

Все четверо свернули на улицу Фусин и отправились в сторону парка.

— Об этом потом напишешь мемуары, когда наша партия победит, а ты будешь одним из министров коммунистического правительства, — добавил Усатый, поглаживая усы, будто это их ему подпалили.

— Министром по делам конфуцианства, — пошутил Тигренок.

— У тебя была кличка Конфуций, отныне ты должен зваться Огненный Конфуций! — Поэт Мао похлопал Мина Ли по плечу.

— Совершить подвиг и никому об этом не сказать — вот поступок истинного добродетельного мужа, — тотчас извлеклась цитата из великого китайского мудреца и проповедника.

— Ну, сейчас посыплются цитаты из Конфуция! — засмеялся Усатый. — Поговорим о чем-нибудь другом, кроме пожара в русском консульстве.

— Похоже, у коминтерновцев голова кругом пошла от нашего революционизма, — усмехнулся Мао.

— Маринг вообще разъярился по поводу избранной нами тактической линии, — сказал Хэ.

— Ленин не верит в возможность интернациональной революции в Китае. Боится, что наша интеллигенция склонна к национализму. — Мао пнул ногой подвернувшийся камешек, а Усатый продолжил:

— Идеи заботливого национализма легче воспринимаются массами. В отличие от абстрактного и беззаботного интернационализма, за который ратует Коминтерн.

— Да, — согласился Мао. — Коминтерн нацелен на новую политику в Китае. В ее основу положена особая теория антиколониальных революций, разработанная Лениным.

— Поэтому Маринг и Никольский так рассердились на нас за нашу программу тактических действий.

Они вошли в парк Фусин. В 1921 году он еще носил многие черты французских парков, причудливо сочетающиеся с чисто китайским парковым стилем.

Мао и Ронг чуть отстали от Мина и Хэ, шли поодаль от них. Мимо пробегали дети, запускающие бумажного дракона.

— Представь себе, — засмеялся Мао. — Однажды, когда мне было лет шесть, соседские мальчики запускали летучих змеев, а мне не давали. Тогда я снял со стены картонный портрет Конфуция и из него сделал себе змея. Летал он превосходно, но и высекли меня отменно. Неделю не мог сидеть. С тех пор я как-то Конфуция недолюбливаю.

Усатый от души рассмеялся. Вдалеке уже показался пруд, по которому плавали рыбацкие лодки. Догнав своих старших товарищей, Ронг и Мин попросили поделиться причиной смеха, и Усатый пересказал им историю Мао про дракона, сделанного из Конфуция. Отсмеявшись, Ронг обратился к поэту:

— Мао, прочти что-нибудь.

— Про изумрудные воды, — добавил Мин.

И поэт не заставил себя упрашивать:

— Красиво. Очень. Мао, помнишь, я тебя спрашивал... — начал Ронг, но Мао уже отвечал ему:

— Я обдумал твой вопрос, Мяо Ронг.

— И что ты ответишь мне?

— Отвечу так: валяй, парень, крестись! Если это единственное условие твоей женитьбы, то нет ничего страшного, коли ты покрестишься. Ленин тоже был крещен в детстве, но это не помешало ему исповедовать атеизм и стать великим коммунистическим вождем. Сунь Ятсен и вся его семья — христиане, но это не мешает нам почитать его как основоположника национально-освободительных идей в Китае.

Лицо Ронга засветилось от радости.

— Мао Цзэдун! Ты действительно самый мудрый коммунист в Китае! Тебе надо быть председателем нашей партии, а вовсе не Чэнь Дусю, который даже не присутствует на нашем первом съезде.

— Чэнь Дусю скрывается от полиции, — заступился за старого борца Мао. — И пока что он лидер. Чэнь Дусю для Китая то же, что Лев Толстой для России. Он точно так же стремится к правде и отстаивает ее, не глядя на то, что об этом думают другие. Мы должны почитать Чэнь Дусю. Но спасибо тебе, Мяо Ронг. Ты первый, кто пожелал мне быть председателем Коммунистической партии Китая.

Они приблизились к пруду, вокруг которого рыбаки ловили рыбу. Кому-то улыбнулась удача, и он вытаскивал удочкой крупного сазана, сверкающего на солнце золотом.

— Так что действуй смело, Ронг, — сказал Мао, — желаю тебе поймать свою золотую рыбку. Представляю себе, какой это будет удар по нашим классовым врагам. Похлеще, чем поджог здания их консульства! Увести из-под носа у отца-генерала дочку, а у жениха-полковника невесту. Ай да Мяо Ронг! Ай да Тигренок!

Мао одобрительно похлопал Ронга по плечу. Все четверо подошли к столикам, расположенным на берегу живописного пруда, стали усаживаться за один из них, к ним тотчас подбежал официант.

— Здравствуй, любезный, ты кушал сегодня? — обратился к нему Мао Цзэдун.

— Так точно. Что изволите заказать?

— Литр крепленого сливового вина и пельменей всех сортов, какие у вас имеются в наличии, — быстро распорядился поэт.

— И свежей рыбки для нашей молодежи, — добавил Усатый Хэ, подмигивая Ронгу.

* * *

Конечно, встреча Ли с родителями после ночного гулянья не предвещала ничего хорошего, но, явившись пред грозные очи Александра Васильевича и Маргариты Петровны, хитрая лиса быстро настроила их на иной лад.

— Где ты была, негодная девчонка? — первым делом спросила мать и, не дожидаясь ответа, воскликнула: — Тебя выпороть бы стоило! Тебя под замок и не выпускать никуда из своей комнаты!

— Так где же вы были, Елизавета Александровна? Извольте отвечать! — сурово, как на трибунале, вопросил генерал Донской.

— Я согласна, — изображая из себя кроткую, сказала дочь.

— Что значит «я согласна»? — спросила генеральша. — Согласна с тем, что ты паршивая девчонка?

— Извольте объяснить! — топнул ногой тезка Суворова.

— Я подчиняюсь вашей воле и согласна выйти замуж за полковника Трубецкого, — пояснила лиса, продолжая прикидываться овечкой.

Ее покорность и внезапное согласие выполнить волю родителей застали их врасплох.

— Вот как? — вскинул брови Александр Васильевич.

— Хм... Интересно, — хмыкнула Маргарита Петровна. — Может, ты хочешь сказать, что провела эту ночь в его компании?

— Нет, мы были с ним далеко друг от друга. Я не собираюсь ничего скрывать от вас. Когда начался пожар, я сбежала с компанией молодых китайцев. Мы всю ночь катались на роскошном дорогом автомобиле, принадлежащем одному из них, по имени Ли Ханьцзюнь. Это один из богатейших людей в Шанхае, и я думаю, дружба с ним нашей семье не повредит.

— Но где же приличия, дочь? — спросила Маргарита Петровна, явно смягчаясь. — Сами же китайцы осуждают подобное поведение.

— Ли Ханьцзюнь — человек новых взглядов...

— Согласно которым девушка может шляться всю ночь с молодыми людьми?

— Папа!.. Я не шлялась. Все было чрезвычайно целомудренно. И притом весело. Не надо меня оскорблять. Разве нам не нужны связи с богатейшими китайцами? Для создания освободительной армии, папа!

— Вернемся к тому, с чего ты начала, — в хмурых раздумьях спросил генерал. — Ты сказала, что согласна выйти за Бориса Николаевича. Это выглядит странно, учитывая, что еще вчера ты выступала решительно против.

— Действительно, странно, — пожала плечами Маргарита Петровна. — Даже слышать ничего не хотела. Что же подвигло тебя изменить мнение? Отвечай без лукавства! Уж я-то тебя, хитрую лису, насквозь вижу.

— Вы не поверите, но я вдруг прочувствовала всю ответственность... Мы здесь, вдали от России, и должны создавать оплот...

— Оплот? — удивился генерал таким словам дочери. — Так-так... Дальше?

— Я поняла, что китайцы относятся к нам двояко. Они презирают наши поражения от большевиков, но видят нашу сплоченность и решимость продолжать борьбу. Моя свадьба с полковником убедит их, что мы стараемся укреплять связи внутри своего иммигрантского сообщества. И к тому же я вдруг осознала, что мои родители не станут желать мне быть несчастной, что вы всё взвесили, прежде чем соглашаться на сватовство майора... — Ли едва сдержалась, чтобы не хихикнуть при воспоминании о забавной картине Федотова, и тотчас поправилась: — Прошу прощения, полковника.

Родители посмотрели друг на друга, не зная, что и сказать.

— Подойди ко мне, — приказала мать.

Когда Ли приблизилась к ней, она взяла руку дочери и внимательно всмотрелась в ее глаза.

— Ой ли? Ведь я тебя, шельму, знаю. Что ты на самом деле задумала? Говори!

— Мама!

— Марго, может, ты несправедлива? Вряд ли nos petite fille[10] станет нас обманывать столь коварно.

Ли покраснела, потому в лисьей голове у нее рыжим огоньком промелькнуло: «Еще как стану!»

— И все же хотелось бы знать подробности ночных похождений, — сердито произнесла генеральша, отпуская руку дочери.

— Мы просто катались по городу. Гуляли по ночному саду. Любовались водопадом, озаренным луною. Говорили о поэзии.

— На китайском?

— Отчего же? Молодые люди хорошо образованы, мы вели беседы по-французски. Они бывали в Европе. Мы говорили о памятниках архитектуры, об Эйфелевой башне...

— Которую я терпеть не могу! — фыркнул Александр Васильевич.

— А мне она нравится, — сказала дочь.

— Мне, кстати, тоже, — сказала жена. — Но как мы объясним Борису Николаевичу твое беспримерное ночное гулянье?

— Позвольте, я сама объяснюсь со своим женихом.

Произнести последнюю фразу лисе удалось столь искренне, что родители вдруг рискнули поверить ей.

— Хорошо же, негодная, ступай и поспи в своей спальне, а я распоряжусь, чтобы дверь закрыли на ключ, — сказала мать.

И лиса отправилась в свою норку, где поспешила лечь в кровать. Сон овладевал ею, ведь в том райском саду она не так-то и много поспала на коленях у Ронга. Но она не засыпала, ожидая, когда в двери щелкнет ключ, превращая ее в затворницу. Ждала, ждала да и уснула, не дождавшись. Упала в сон, тотчас выскочила из него и увидела яркий свет полудня, а напольные огромные часы сообщили ей, что она в единый миг проспала пять часов. Первым делом Елизавета Александровна подбежала к двери, толкнула ее и обнаружила, что угрозы матери не исполнились, спальня не стала тюрьмой.

— Это очень хорошо! — обрадовалась девушка, весело подходя к окну и выглядывая во внутренний дворик консульства.

В воздухе все еще довольно сильно пахло вчерашним пожаром. Слышался недовольный голос генерала:

— Нет, в такой вонище жить нельзя. Надо переезжать на эту русскую улицу. Как бишь ее?..

— Авеню Жоффр, — отвечал голос Маргариты Петровны.

* * *

В три часа дня в домовой церкви российского консульства не было ни души, только протоиерей отец Лаврентий Красавченко и генеральская дочь Елизавета Донская. Они стояли в углу церкви как два заговорщика.

— Повсюду до сих пор пахнет горелым, даже здесь, в консульском домовом храме... — сказал отец Лаврентий.

— Что же ты не отвечаешь на мои вопросы, отец Лаврентий? — сердито спросила девушка.

Священник долго молчал, потом заговорил решительно:

— Ты — моя озорная голубка, душой чистая и светлая. Трубецкой тебе не пара. Я вижу его насквозь. Да он и не скрывает своего презрения к Православию, преклоняется перед Англией, открыто говорит, что у нас надо ввести Русскую протестантскую Церковь. Нас с отцом Иоанном называет попиками. Я сам слышал.

— Да он просто противный, вот и все. Лощеный красавчик. Ненавижу таких, — сказала Елизавета Александровна.

— Ненавидеть не надо, Господь не велел. — Отец Лаврентий тяжело вздохнул, будто сожалея, что Господь запретил ненавидеть тех, кто вам неприятен. Он лично слышал, как Трубецкой в разговоре с кем-то назвал его забулдыгой.

* * *

Справедливости ради следует признать, что отец Лаврентий и впрямь имел пагубное пристрастие, появившееся несколько лет тому назад. История отца Лаврентия такова. Предки его происходили из кубанских казаков, но сам он родился в Ярославле и там же потом сделался священником. Женился на благочестивой девице Домне Алексеевне, не очень красивой, но обладавшей приятным, почти детским голосом и, в полном соответствии с именем, весьма домовитой. Она родила ему двух сыновей да двух дочерей, в доме всегда был порядок — чего еще, казалось бы, желать! Но когда дети выросли и зажили своей жизнью, а отец Лаврентий с Домной зажили жизнью внуков, в один ненастный день случилось нечто странное. «Какой неприятный у нее голос!» — вдруг однажды, ни с того ни с сего, подумал отец Лаврентий.

И чем дальше, тем больше стал раздражать его голос жены. Некогда он умилялся детскостью этого голоса. стоило закрыть глаза — и представлялось, что жена гораздо красивее, не так располнела, что она стройна и молода. Но теперь он стал видеть чудовищное несоответствие тучной и некрасивой женщины с ее голосом девочки. И в один еще более ненастный день отец Лаврентий откровенно признался себе, что не любит свою жену, что он постоянно думает о ней: «Зачем ты такая жирная! Зачем не смиряешь себя, когда жрешь так много! Зачем не видишь в зеркале, что тебе давно пора питаться одной водой да сухарями! Зачем при этом говоришь таким голосом, ровно ребенок!»