Еще одна нестерпимая пощечина судьбы досталась несчастному Борису Николаевичу. Осознание того, что кумир оказался предателем, жгло его столь же сильно, как потеря жены и сына. Целый месяц приходилось преодолевать черную душевную боль. Даже к Донскому, вестнику беды, отношение стало прохладнее. Ну кто такой Донской? Штабной генерал. Таких еще называют паркетными. Какое точное слово. Положа руку на сердце, Борис Николаевич за последние семь лет жертвенной службы Отечеству куда больше Донского заслужил генеральское звание. И он понимал это теперь как никогда ясно.

Начались разговоры о создании здесь, в Китае, грядущей освободительной армии, которая, набрав силу, начнет новое наступление на большевиков. Борис Николаевич в этих разговорах участвовал, но относился к ним с иронией. Кто будет создавать эту освободительную армию? Паркетные генералы? И такая паркетная армия мигом сгорит от красного огня.

Вскоре Донской отправился в Шанхай, где уже давно находилось его семейство. Жена Донского была сестрой генерального консула Гроссе. Здесь же, в Харбине, оказался и племянник Гроссе, Арнольд, приходившийся Борису Трубецкому троюродным братом по материнской линии. С ним и еще двумя офицерами Борис Николаевич отправился следом за Донским в Шанхай.

На пароходе «Речная красавица» полковником Трубецким вдруг овладело чувство какой-то легкомысленной новизны. Будто не было на свете венского психоаналитика, укравшего у него жену, не было трагических отступлений от самых Карпат до самой Маньчжурии, свежей земли над могилой сына в Уфе, обещания вернуться, не было предательства Брусилова, не было самой жизни Бориса Николаевича, а он только что появился на свет, прямо здесь, на палубе «Речной красавицы», уже тридцатипятилетним полковником.

Лопаткин своим идиотским самоубийством подпортил ему это ощущение неожиданной свежести. И с певичкой на пароходе у него ничего не вышло. Зато, когда он увидел юную дочь генерала Донского, свежее рассветное чувство вновь засияло в нем. Чудесная девушка Ли не просто понравилась ему. Она вселила надежду, что никакие надежды не рухнули.

А потом... Потом было ее бегство с китайцами, пожар консульства.

И, как восклицательный знак, эта оскорбительная пощечина от китаянки.

* * *

В парке Хуанпу светало. У озера в беседке на скамейке сидел Мяо Ронг. Ли спала, положив ему голову на колени. Рядом шумел водопад. Ронг задумчиво смотрел на озеро и на водопад, на ветви деревьев и крыши беседок в парке.

Ли проснулась, медленно подняла голову, посмотрела на водопад. Произнесла по-русски:

— «И водопад белел во мраке, точно встающий на дыбы единорог...» Струи любви...

Она посмотрела на Ронга. Он сказал по-французски:

— Проснулся первый луч солнца моего. Доброе утро, луч!

— Струи любви... — повторила Ли, тоже возвращаясь к французскому. — Так ты не приснился мне, тигренок Мяу!

— Как видишь, нет.

— Ты еще не передумал на мне жениться?

— Как же я могу передумать! Конечно, нет! Я люблю тебя так сильно! Кроме тебя, мне никто не нужен.

— Но я ненавижу коммунистов. Они лишили нас Родины, разрушили наш прекрасный мир. Они убили нашего государя, прекраснейшего человека. Заставили бежать сюда.

— О, как я благодарен им за это!

— Благодарен?!

— Конечно, ведь иначе мы бы не встретились с тобой.

— Ах, вот оно что... Да, а ведь ты прав. Спасибо вам, коммунисты!

Ли улыбнулась Ронгу, поцеловала его в щеку. Ронг сильно прижал девушку к себе. Она продолжила рассуждать:

— Получается, что... Что и я благодарна большевикам! Вот так новость! Я, дочь белого генерала Донского, теперь говорю спасибо Ленину и его шайке!

Ли задорно рассмеялась. Ронг тоже. Вдруг неподалеку зазвучала флейта.

— Что это? — спросила девушка.

— Тайцзицюань, — ответил юноша.

— Что-что?

— Оздоровительная гимнастика, совершаемая под музыку на рассвете. Вон, смотри, уже сходится народ. Эту утреннюю гимнастику предпочтительно совершать в каком-нибудь красивом месте на природе. Парк Хуанпу, озеро, водопад — что может быть лучше для такой цели?

И действительно, к озеру начали стекаться люди, под звуки флейты они принялись совершать упражнения гимнастики тайцзицюань.

— Нам пора уходить, — с грустью сказала генеральская дочка.

— Пойдем на набережную. Встретим вместе наш первый рассвет! — предложил молодой китайский коммунист.

— Мне теперь решительно все равно, куда идти, — отрешенно сказала Лиза по-русски.

* * *

На рассвете в парке возле консульства Российской империи за столиком сидели выпивали и закусывали Арнольд и только что явившийся откуда-то злой как собака полковник Трубецкой. Неподалеку от них, за другим столиком, расположились Самсонов и Григорьев. Самсонов спал, откинувшись на спинку стула и запрокинув голову чуть ли на спину себе. Григорьев тоже спал, но этот — уронив голову на тарелку.

— A glooming peace this morning with it brings. The sun for sorrow will not show his head...[9] — проговорил Борис Николаевич.

— Что это вы, полковник, на английский перешли? — спросил штабс-капитан.

— Шекспир, — пояснил Трубецкой. — Мрачный мир приносит нам сегодняшнее утро. Солнце от горя не хочет показать свою... башку. — Он схватился обеими руками за голову, которая у него явно раскалывалась, и тихо проскрипел зубами: — Ненако!

— Ах, ну да, вы же у нас англоман. Если все же срастется ваш брак с моей кузиной, куда вы ее потащите? В православную церковь или в англиканский храм?

— Хотелось бы вообще без этих дурацких церковных обрядов. Но придется вытерпеть венчание у здешнего попа Лаврентия. Все эти алилюй да помилюй и прочую катавасию. А он, судя по всему, вдобавок и пьянчужка.

Григорьев на секунду проснулся, поднял голову и вновь уронил ее на тарелку. Пробормотал:

— Малыш!.. Бедный малыш!..

Самсонов вздрогнул, приоткрыл глаза, посмотрел внимательно на Григорьева, словно удостоверяясь, что друг здесь, и очнулся на короткое время, чтобы изречь истину:

— А я, господа, уважаю красных. М-да... Так сказать... Они похожи на глупых юнцов, но за ними будущее. Трам-пам-пам... А за нами, господа, прошлое. За которое мы совершенно напрасно проливали кровь. Чижик-пыжик, где ты был?.. Будущее главнее прошлого, господа офицеры! На Фонтанке водку пил...

И он снова упал лбом на убегающую по столу руку.

— Создал песню, подобную стону, и духовно навеки почил, — усмехнулся Арнольд.

— Что ж, его устами глаголет истина, — кивнул Трубецкой. — Жаль только, что устами пьяного.

Арнольд вдруг щелкнул пальцами, как бывает, когда человека клюнет какое-нибудь озарение:

— Вспомнил! Этот, который танцевал с Лизаветой, он же и на пароходе с нами плыл. Тот, что потом с певичкой...

— Да ну! — так и подпрыгнул на своем стуле Трубецкой. — Ах ты щенок!..

* * *

Ронг и Ли вышли из парка Хуанпу на набережную. Как раз вовремя — когда вдали за рекой только что проклюнулось солнце.

— Здравствуй, солнце! — сказала девушка, полагая, что к солнцу надо обращаться только по-русски. — Видишь, это я и тигренок Мяу.

— Наш первый с тобою рассвет, Ли! У нас их будут тысячи и тысячи! — сказал Ронг по-французски.

— Как хочется в это верить! — воскликнула Ли тоже на французском.

— Верь мне! — горячо заговорил Ронг. — Смотри, какое красное солнце. Оно символизирует зарю новой жизни. Весь мир, бывший доселе царством несправедливости, обновится, как этот новый день. Я верю в то счастье, которое принесет Китаю, России и всему миру грядущая революция. И я хочу, чтобы и ты в это верила.

— Но я пока не верю, — печально отозвалась генеральская дочь.

— Все очень просто. Посмотри на окружение своего отца. Ведь это люди побежденные, которые никогда не воспрянут и не отвоюют у своих врагов победу. Потому что они служили и служат царству несправедливости. В этом царстве социального неравенства люди получают не по заслугам, а по сложившимся веками привилегиям. За ними — прошлое, старость, отмирание. За нами — будущее, молодость, процветание. И любовь!

— Не хочу быть дочерью генерала. Не хочу, чтобы ты был коммунистом. Хочу, чтобы были просто ты и я. Ли и Тигренок Мяу.

— Ты увидишь, как я прав. Моя дорогая, возлюбленная моя Ли!

Неподалеку появился ранний рикша, заспанный, со смешным клоком волос, торчащим из нечесаной головы.

— Хорошо, — сказала Ли. — Но сейчас я должна вернуться к своим родителям. Я не могу быть столь бессердечной по отношению к ним.

— Как?! Вернуться?! Ты не останешься со мной?! — не поверил своим ушам Тигренок.

— Только после нашей свадьбы. Скажи рикше, чтобы он отвез меня.

— Нет!

— Прошу тебя, Мяу!

Ронг с грустью послушался, остановил рикшу:

— Доброе утро, уважаемый! Ты уже покушал?

— Покушал немного, — ответил рикша.

— Отвези, пожалуйста, девушку в российское консульство. Вот деньги.

Ли уселась в повозку, рикша накрыл ее тентом.

— До свидания, Мяу!

— Когда же мы увидимся? Где?

— Сегодня вечером, в шесть часов. Возле нашего водопада. Отныне он называется Струи Любви.

— Лиу де аи.

— Что?

— Так будет по-китайски «струи любви».

— Как-как?

— Лиу де аи.

— Красиво. Лиу де аи. Очень красиво!

Ронг держал Ли за руку, не в силах отпустить ее.

— Поклянись, что не обманешь!

— Клянусь красным солнцем твоей революции!

Ронг улыбнулся, поцеловал руку Ли и отпустил. Рикша старательно и торопливо повез девушку в северном направлении, в сторону моста Вайбайду. Ронг с тоской смотрел вслед удаляющейся повозке.

Мимо в другую сторону бежал другой рикша. Ронг остановил его, уселся в повозку и укатил в южном направлении.

* * *

Утром 28 июля в гостиной дома Ли Ханьцзюня проходило очередное заседание учредительного съезда Коммунистической партии Китая. Как и прежде, за маленьким столом сидели председатель Чжан Готао и два секретаря — Чжоу Фохай и Мао Цзэдун, последний снова пришел в длинном традиционном халате, вел протокол. За обеденным столом на стульях и табуретках сидели другие делегаты съезда: Ли Дачжао, Хэ Шухэн, Дун Биу, Чэнь Таньцю, Чэнь Гунбо, Лю Жэньцзин, Ли Ханьцзюнь, Ван Цзиньмэй, Дэн Эньмин, а также участники с совещательным голосом — Бао Хуэйсен, коминтерновцы Сневлит и Никольский, при них переводчики. В углу комнаты на стульях сидели Мин Ли и Мяо Ронг. Влюбленный юноша уронил голову на грудь и спал. Мао зачитывал текст очередной резолюции:

— Наша партия одобряет форму советов, организует промышленных и сельскохозяйственных рабочих, солдат, пропагандирует коммунизм и признает социальную революцию в качестве нашей главной политической установки. Она полностью порывает все связи с желтой интеллигенцией и с другими подобными группами. В отношении существующих политических партий должна быть принята позиция независимости, наступательности и недопущения их в свои ряды.

Со стороны Ронга донеслось крепкое похрапывание. Все с неодобрением посмотрели на спящего. Мао усмехнулся и продолжил зачитывать документ:

— В политической борьбе, в выступлениях против милитаризма и бюрократии, в требованиях свободы слова, печати и собраний мы обязаны открыто заявлять о своей классовой позиции; наша партия должна защищать интересы пролетариата и не вступать ни в какие отношения с другими партиями или группами.

Со стороны Ронга теперь уже доносился просто богатырский храп. Все с возмущением посмотрели на спящего, Мин толкнул его в бок. Ронг проснулся, стал сильно тереть лицо руками, виновато на всех поглядывая.

Мао разрядил ситуацию добродушным смехом:

— Возможно, товарищи, вы уже слышали, что сегодня ночью случился пожар в российском консульстве?

— Слышали! — сказал Дун.

— Пожар? В консульстве России? — спросил Ли Дачжао.

— Да, — ответил Мао. — Недобитые беженцы-белогвардейцы устроили шабаш с обжираловкой и пьянством. Веселились на всю катушку, хотя им-то как раз нужно лить слезы, а не отплясывать. В разгар этой свистопляски кто-то поджег здание консульства. Давайте похлопаем товарищам Ли Ханьцзюню, Лю Жэньцзину, а также двум молодым коммунистам, не являющимся делегатами нашего съезда, а лишь одними из его организаторов — Мину Ли и Мяо Ронгу.

Все тоже рассмеялись и весело захлопали в ладоши.

— При этом заметьте, я вовсе не утверждаю, что это именно они испортили белогвардейской банде праздник, — со смехом сказал Мао, вызвав новый прилив дружного и веселого хохота.

— Нет, нет, это не они! — сказал Чжан, смеясь.

— Конечно, не они, куда им! — со смехом добавил Усатый.

— Товарищи Мин Ли и Мяо Ронг, вы можете быть свободны, идите отсыпаться, — тоном доброго руководителя приказал Мао Цзэдун. 

* * *

Сыщик Рогулин был по отцу русский, а по матери — и по внешности — китаец. Трубецкому посоветовали его как лучшего специалиста по сыску во всем Шанхае, и в час дня полковник и сыщик неторопливо брели по набережной реки Хуанпуцзян. Вдалеке виднелось тронутое пожаром здание российского консульства.

— Господин Рогулин, у вас, благодаря происхождению, весьма удачная внешность. Это очень хорошо. Начните с выяснения, кто из китайцев присутствовал на вчерашнем празднике.

— Нельзя ли сразу оговорить сумму предполагаемого вознаграждения? — напрямую задал вопрос Рогулин.

— В зависимости от успеха нашего предприятия, господин китайский Шерлок Холмс. Скажите, что делают эти люди? — Трубецкой обратил внимание на то, как с некоторых лодок рыбаки запускают водоплавающих птиц, а потом притягивают к себе на веревке.

— Очень просто, — усмехнулся Рогулин. — Ловят рыбку на баклана. Привязывают глупую птицу за ногу, горло перетягивают кольцом, чтобы баклан не мог глотать, и отпускают на некоторое расстояние. Баклан ныряет, хватает рыбу, проглотить не может, тут его подтягивают за веревку и рыбу вытаскивают из его клюва.