Но за летним наступлением не последовало осеннего развития, и с каждым днем душа подполковника Трубецкого чернела от напрасных ожиданий.

Начало Первой мировой войны не принесло радости никому из ее участников, успехи тех или иных вскоре окончились. Англия, Франция и Россия сшиблись с Германией и Австро-Венгрией с такой силой, что быстро истощили ресурсы, и для всех требовалась передышка. Все оказались разочарованы итогами первых пяти месяцев бойни. Потери чудовищные, сотни тысяч трупов усеяли Бельгию, север Франции, Польшу и Галицию, а пополнение приходило куда более слабое, неподготовленное, растерянное и уже не имеющее того боевого настроя, с каким в августе кадровые офицеры и солдаты — немцы, австрийцы, венгры, англичане, французы и русские — шли с единственной мыслью о скорой и блистательной победе.

Трубецкой, влюбленный в Брусилова, все же злился на полководца, почему он не ведет его дальше на Вену, хотя прекрасно понимал, что развитие наступления невозможно. И уже тогда зазвучали из уст солдат и нижних чинов сомнения в необходимости войны. Многие солдаты, когда им говорили об интересах славянства, не понимали, о чем идет речь, даже само слово «славянин» не каждому из них было известно! Тульские, вятские, тверские, псковские, смоляне — понятно. А где эти славяне? Что за народ?

Началась затяжная позиционная война, а значит — строительство сплошных линий траншей, в которых теперь предстояло мокнуть, гнить, кормить вшей и проклинать все на свете. За мужество и умелые боевые действия, проявленные в начале осени, полковник Трубецкой получил Святого Георгия четвертой степени, но даже это не утешало его, мечтавшего зиму встречать в покоренной Вене, а не в Карпатах, где австрияки перешли в наступление и понадобилось большое напряжение для того, чтобы его отбить. Летом Юго-Западный фронт полностью перешел к обороне и с поставленными задачами не справился, потерял полмиллиона убитыми, ранеными и пленными и пополз назад, оставляя еще так недавно завоеванную Галицию.

С этого проклятого года вся жизнь Бориса Николаевича слилась в некое бесконечное и постоянное отступление. Блистательный Луцкий прорыв, названный в честь своего главного героя Брусиловским, увы, оказался лишь недолгим лучом военного счастья России, и опять-таки за ним не последовало желанного рывка дальше — в Паннонию, на Будапешт и Вену.

Отречение Николая II, а фактически — свержение последнего царя из династии Романовых Трубецкой воспринял с ликованием. Наконец-то! И пуще прежнего возлюбил Брусилова, который горячо поддержал падение романовской монархии. Понравилось Борису Николаевичу и создание Временного правительства.

Но солдатская смута со всеми унижениями и издевательствами, постигшими русское офицерство, после Февральской революции мгновенно усилилась. Всем стали целиком заправлять наглые солдатские комитеты. В штабе полка, которым руководил произведенный в полковники Трубецкой, рвали на себе волосы, когда каждое решение штаба подвергалось обсуждению и недоверию со стороны руководителя местного солдатского комитета — солдата со странной фамилией Ненако, то ли русина, то ли украинца, то ли черт его знает кого. Постоянно только и знай слышалось:

— Ненако запретил выполнять приказ.

— Вы, вашскородь, сперва у Ненако разрешение спросите.

— Товарища Ненако есть резолюция? Нету, тогда не будем подчиняться.

Всех, кто подчинялся не офицерству, а Ненако, один из записных полковых остроумцев наименовал «ненакомыслящими».

Однажды Трубецкой в бешенстве воскликнул:

— У нас теперь не жизнь, а какое-то сплошное ненако!

Его охватило отчаяние, как тогда в Вене, когда он не смог наброситься на Шварценшванна и избить его до смерти, а вместо этого впал в какую-то позорную покорность этому ничтожеству.

— Где там этот Ненако? Ведите меня к нему!

Его привели, и взору полковника предстал наглый прохвост, вышедший навстречу храброму георгиевскому кавалеру, что-то жуя.

— Чего надь? — спросило это жующее существо, и Трубецкой понял: сейчас или никогда!

— Вы Ненако?

— Ну, я.

— Отвечать по уставу!

— Кончились ваши уставы.

— Молчать!

— Но-но! Революцию не перекричишь, офицерик!

И тут он решился. Стремительно выхватил револьвер и выстрелил прямо в жующее рыло. И еще раз, в уже опрокинутого навзничь и брызжущего кровью Ненако. Солдаты обомлели от такой контрреволюции. Трубецкой медленно развернулся и зашагал прочь. И никто не выстрелил ему в спину.

Брусилов вскоре вызвал его к себе лично и объявил, что отправляет Трубецкого в продолжительный отпуск, поскольку здесь, в окопах, его ожидала неминуемая расправа. Так в мае 1917 года Борис Николаевич оказался в своем имении, в окружении отца, матери и сына, сестер и племянников. Вскоре он узнал о назначении своего кумира Верховным главнокомандующим. Вместо генерала Алексеева.

— Романовы всегда ничего не понимали, — прокомментировал он эту новость. — Его с самого начала войны надо было сделать верховным. А теперь... Лучшего полководца войны поставили командовать всей русской армией тогда, когда этой армии уже на деле не существует.

Однако недолго любимый полководец продержался на посту Верховного главкома, менее двух месяцев. После неудачного июньского наступления Брусилова сняли и заменили... Кем! Корниловым! Этим авантюристом! В ноябре 1914 года Корнилов, будучи начальником 48-й пехотной дивизии, желая выделиться, вопреки указаниям Брусилова, совершил безрассудный рывок на Венгерскую равнину, был разгромлен дивизией гонведов, угробил тысячи людей и был бы отдан Брусиловым под суд, не случись заступничества со стороны генерала Цурикова.

После смещения Брусилова и назначения на его место Корнилова Борис Николаевич полностью разочаровался во Временном правительстве и возненавидел Керенского.

Тем же летом у него состоялся неожиданный разговор с сыном. Девятилетний Микки достаточно возмужал в отсутствие отца, казался чуть ли не четырнадцатилетним. И однажды, гуляя вдоль берега пруда, резко обратился к отцу:

— Папа, почему мы все говорим друг другу «вы»?

— That’s because...

— Прошу вас, давайте по-русски!

— Хорошо. Потому что так заведено в нашем семействе. Ведь и в английском «you» это «вы».

— Но при чем тут английский! Мы же не англичане! Мы русские и должны жить по русским обычаям.

— А вам не кажется, Микки, что вы еще слишком молоды и не можете ставить под сомнение семейные традиции?

— Я не хочу быть Микки! — воскликнул сын. — Я не хочу, чтобы моего отца называли Бобби. Хочу говорить «каша», а не «порридж». Кстати, и в английском существовало слово «thou», то есть «ты».

— Существовало. Но англичане решили, что для всеобщего равенства всем лучше называть друг друга на «вы», то есть «you».

— Но о каком равенстве может идти речь в этом мире! Хочу, чтобы вы называли меня Мишей. Чтобы ты называл меня Мишей. Папа, разве ты не видишь, что в русском семействе все эти английские традиции смешны?

— Я гляжу, вы отменно развиты, коли способны на столь дерзкие рассуждения, — не на шутку растерялся Борис Николаевич.

— Понятно, — грустно усмехнулся сын. — Стало быть, только «вы». Тогда скажите мне, мистер Бобби, где на самом деле моя мать?

— Она утонула.

— Я много раз слышал эту сказку. Где она?

— Ее нет. And that’s the final truth[8].

Когда осенью большевики взяли власть, семья Трубецких находилась в Москве, сидели безвылазно в фамильном доме, Борис Николаевич ходил на сходки общества георгиевских кавалеров, собиравшихся на квартире Брусилова, отстраненного от должности Верховного главнокомандующего. Как и множество других офицеров, находившихся в Первопрестольной в те роковые дни, кавалеры вместе с Брусиловым постановили ни во что не вмешиваться, не выступать вместе с восставшими юнкерами Александровского училища за ненавистного Керенского против большевиков. Пусть две гадины сожрут друг друга — таково было их наивное рассуждение. И когда войска большевиков разгромили сопротивление юнкеров и штурмом взяли Кремль, все эти мудрые и осторожные офицеры вдруг, словно проснувшись, вздрогнули и потянулись подальше от столиц развалившейся империи — на Дон, собирать ополчение, чувствуя себя новыми Миниными и Пожарскими, призванными явиться вскоре и освободить Москву и Петроград. Все они верили, что «ненакомыслящие» вскоре перегрызутся между собой и их можно будет взять голыми руками. Но на самом деле для Бориса Николаевича Трубецкого продолжилось его затянувшееся отступление, начавшееся пять лет назад в Вене.

Отец, мать, сестры и племянники вскоре переправились в Англию, к деду Александру Васильевичу, в революционный год находившемуся на туманном Альбионе. А вот сына Борис Николаевич оставил при себе.

— Я не хочу в Англию! — решительно заявил Микки и так зло посмотрел на отца, что тот аж испугался.

— Но я не могу оставить вас при себе, Микки. Предстоят тяжелейшие испытания, лишения, опасности.

— Я хочу быть с вами, — сжав побелевшие губы, объявил сын и еще решительнее добавил: — С тобой, папа!

И сердце полковника Трубецкого дрогнуло.

Герой Первой мировой войны генерал Брусилов во время Московского сражения был тяжело ранен снарядом, залетевшим в его квартиру, и остался выздоравливать там, в белокаменной. Добровольческую армию начал формировать в Новочеркасске генерал Алексеев, а возглавил белое движение на юге России не кто иной, как Корнилов. Боготворя Брусилова, Трубецкой не мог теперь подчиняться ни Алексееву, ни тем паче Корнилову и отбыл не на Дон, а на Волгу — в распоряжение подполковника Генерального штаба Каппеля. Под его командованием брал Сызрань и Симбирск, действовал столь храбро и умело, что Каппель, произведенный в полковники, сказал ему:

— Я бы ходатайствовал о присуждении вам Георгия третьей степени, но в братоубийственной войне орденами не награждают.

Вскоре армия Каппеля, назвавшая себя Народной, овладела Казанью, где захватила огромную часть золотого запаса Российской империи, склады с вооружением, боеприпасами, амуницией, медикаментами. На сторону каппелевцев перешла находившаяся в Казани Академия Генерального штаба во главе с генералом Андогским, и в ней же состоял Донской, тогда еще полковник. С тех пор они и подружились — Борис Николаевич и Александр Васильевич, тезка его деда и Суворова.

Август 1918 года в череде непрестанного отступления Трубецкого оказался подобен Брусиловскому прорыву — бабье лето перед долгой зимой. Казалось, вот-вот отсюда, из Казани, начнется стремительный и победоносный поход на Москву, а оттуда — на Киев, Будапешт, Вену. К началу сентября советская власть была уничтожена на всем Урале, Сибири, Дальнем Востоке, и вся эта восточнорусская мощь готова была потечь на запад...

Но красные начали наступление и стали побеждать. Народная армия Каппеля, даже имея таких храбрых офицеров, как Трубецкой, не смогла удержать Казань. На другой день после Казани пала и Сызрань. Для Бориса Николаевича снова началось унылое отступление.

— Ненако... Кругом какое-то сплошное ненако, — часто шептал он, скрипя зубами.

В ноябре 1918-го он был в Омске при формировании правительства Колчака. В декабре колчаковцы предприняли наступление, взяли Пермь, но под Уфой потерпели поражение и стали медленно отступать. Весной следующего года полковник Трубецкой участвовал во взятии Ижевска и Воткинска, но в душе он уже разуверился в возможности избавления от унылой череды отступлений. И оказался прав — колчаковцев снова остановили и заставили отступать.

Он и в своем любимом Гумилеве разочаровался, однажды с горькой иронией вспомнил его «Наступление»:

— Какие, к черту, жемчуга! Какая еще девушка! Как это — рядить победу в жемчуга? Чушь собачья!

Сын был при нем, переезжал из города в город, носил мундирчик и страстно желал победы белой армии, за которую безнадежно сражался его отец. Он настоял, чтобы они стали на «ты» и чтобы отец называл его Мишей, а не дурацким Микки.

— Папа, я не хочу отсиживаться. Хочу быть рядом с тобой в строю.

— Ну о чем ты говоришь, Мишенька! Успеешь еще повоевать, милый. Эта свистопляска надолго раскручивается.

Борис Николаевич похоронил его в Уфе, где Мишу убило крупным осколком снаряда во время наступления красных. Похоронил в тот же день, потому что надо было спешить — белые оставляли Уфу. Стоя над свежей землей, полковник Трубецкой обещал сыну, что вернется на могилу своего Миши, хотя знал, что обещание вряд ли выполнит и его отступление, ставшее пожизненным, продолжится. Где его мать, Миша так и не узнал, поскольку Борис Николаевич считал, что сможет поведать ему о таких вещах не ранее достижения восемнадцати лет.

Потом было решающее сражение с красными, разгром колчаковских армий, отступление, отступление, отступление — из Западной Сибири в Восточную, из Красноярска — в Иркутск, выдача и расстрел Колчака. В отряде Каппеля Борис Николаевич стремился к Иркутску, чтобы освободить несчастного адмирала, но весть о расстреле заставила Каппеля изменить решение о штурме города.

На этом история белой армии Колчака завершилась. Вместе с ее остатками полковник Трубецкой оказался в Чите, а когда красные захватили Забайкалье, отступление привело его в Маньчжурию.

В Харбине он встретился с Донским, коего Колчак за какие-то неведомые заслуги успел произвести в генералы.

— Борис Николаевич, — скорбно произнес Донской, — я знаю, как высоко вы почитаете генерала Брусилова. Мужайтесь...

— Убит? Расстрелян этими подонками?! — вскрикнул Трубецкой в ужасе.

— Хуже, — ответил Донской точно так же, как некогда отец сообщил ему о бегстве Нэдди. — Перешел в услужение к большевикам.

— Не может быть! Не верю! Это точные сведения?

— Точнее не бывает.

— Ах ты... Боже мой!.. Опять ненако!