Александр Сергеевич Строганов стал первым в роду графом, причем графское достоинство пожаловал ему император Священной Римской империи германской нации Франц Первый «в ознаменование к нему истинного благоволения». Произошло это в 1761 году, когда Александр Сергеевич в чине камер-юнкера состоял при российском посольстве в Вене. Можно с уверенностью предположить, что императорское благоволение обошлось Александру Сергеевичу весьма недешево, но средств ему хватало с избытком, а графский титул стал весьма полезным приложением к состоянию – отныне богатство соответствовало достоинству. Императрица Елизавета Петровна дала Александру Сергеевичу свое соизволение на принятие титула и пользование им в России. Высочайшие соизволения подобного рода давались не автоматически, а с разбором. Так, например, в 1840 году император Николай Первый отказал Анатолию Николаевичу Демидову в праве использовать на территории Российской империи титул князя Сан-Донато, пожалованный великим герцогом тосканским Леопольдом Вторым. Только в 1872 году племянник Анатолия Николаевича Павел Павлович Демидов получил от императора Александра Второго разрешение на пользование титулом князя Сан-Донато в пределах империи. Но с учетом того расположения, которое Елизавета Петровна испытывала к Сергею Григорьевичу Строганову и его семейству, вряд ли можно было ожидать, что соизволение на использование графского титула не будет получено. Однако же непонятно, почему Александру Сергеевичу пришлось добывать графский титул «окольным» путем – неужели императрице было трудно сделать приятное молодому человеку, в судьбе которого она принимала непосредственное участие? Воистину, «темна вода во облацех воздушных»…[32] «Упущение» Елизаветы Петровны исправил в 1798 году император Павел Первый, возведший обер-камергера, сенатора, действительного тайного советника, графа Римской империи Александра Сергеевича Строганова в графское Российской империи достоинство. Титулы, полученные от своих правителей, в России всегда ценились выше тех, что были пожалованы за границей. Таким образом, Александра Сергеевича и его потомков можно считать «дважды графами».

Если Аникей Федорович Строганов положил начало возвышению своего рода, а Григорий Дмитриевич Строганов собрал воедино и приумножил семейное состояние, то Александр Сергеевич Строганов сделал нечто не менее важное – он начал использовать свое состояние ради пользы общества и тем заслужил славу и признание. Александра Сергеевича можно считать не только первым меценатом в роду Строгановых, но и первым меценатом в Российской империи, ставшим примером и образцом для всех тех, кто был после. Когда императрица Екатерина Вторая говорила об Александре Строганове: «Вот вельможа, который целый век хлопочет, чтобы разориться, но не может», она имела в виду не мотовство с кутежами, а щедрость, которую «дважды граф» проявлял на ниве благотворительности. К слову будь сказано, что то же самое Екатерина говорила и об обер-шталмейстере Льве Александровиче Нарышкине, умножившем свое и без того немалое родовое состояние женитьбой на племяннице графов Разумовских Марине Осиповне Закревской.

В какой-то мере Александр Сергеевич Строганову следовал отцовскому наказу, который ему передали уже после кончины Сергея Григорьевича. Наказ этот был оформлен в рифме:

Но довольно забегать вперед и перескакивать с одного на другое. Пойдем по порядку, начиная с 3‑го (по нынешнему календарю – 14‑го) января 1733 года, когда Софья Кирилловна Строганова осчастливила своего супруга первенцем мужского пола. Произошло это радостное событие в Москве, родовом гнезде семейства Нарышкиных.

«Матушка была еще мною брюхата, как уже я был записан в Семеновский полк сержантом, по милости майора гвардии князя В., близкого нашего родственника. Если бы паче всякого чаяния матушка родила дочь, то батюшка объявил бы куда следовало о смерти неявившегося сержанта, и дело тем бы и кончилось. Я считался в отпуску до окончания наук…» – рассказывает Петр Андреевич Гринев, главный герой пушкинской «Капитанской дочки». Александра Сергеевича записали солдатом в лейб-гвардии Семеновский полк в декабре 1745 года, когда ему шел тринадцатый год. В январе следующего года его заочно произвели в сержанты, в июне 1751 года – в прапорщики, а в сентябре 1755 года – в поручики. На том военная карьера и остановилась, потому что к ружьям, пушкам и всяческим баталиям Александр Сергеевич никакой склонности не имел. Осенью 1757 года он был переименован из поручиков в действительные камер-юнкеры, что стало поистине головокружительным повышением в ранге. По «Табели о рангах» поручик относился к двенадцатому классу, а камер-юнкер с 1742 года был чином пятого класса, который соответствовал военному чину бригадира, стоявшему выше полковника и ниже генерал-майора, или гражданскому чину статского советника. Кому везет, у того, как известно, и петух снесет… Правда, дальше темпы повышения в чинах замедлились – чин камергера, относящийся к четвертому классу, Александр Сергеевич получил только в качестве рождественского подарка в конце 1761 года, а завершилась его карьера на чинах действительного тайного советника и обер-камергера, относившихся ко второму классу, – выше стояли только канцлеры с генералами-фельдмаршалами и сам государь император…

Вот опять наше повествование забежало вперед… Автор просит прощения у своих читателей и торжественно обещает, что ничего подобного впредь не повторится хотя бы до конца этой главы. «Огурец – и тот порядок любит», – говорят в народе, а народ зря не скажет.

О детских годах Александра Сергеевича у нас есть только отрывочные сведения. Известно, что он получил хорошее домашнее образование, соответствовавшее его положению, и вроде бы как лет до двадцати двух не особо интересовался светскими развлечениями. Запись в Семеновский полк некоторые биографы расценивают как свидетельство того, что Сергей Григорьевич уготовил сыну военную карьеру, но вряд ли стоит судить столь прямолинейно. Дворяне записывали малых детей в полки для того, чтобы к совершеннолетию у тех был какой-нибудь чин. С гражданскими учреждениями подобные «фокусы» были невозможны, там служба начиналась «в явочном порядке». Если прежде военная карьера была для дворян гораздо предпочтительнее гражданской, то к середине XVIII века оба поприща сравнялись по значимости. Но логичнее было бы предположить, что Сергею Григорьевичу хотелось видеть сына при дворе родственницы-императрицы, в хорошо знакомой ему обстановке.

Впрочем, обер-секретарь Сената Николай Колмаков в обзоре, посвященном памяти графа Строганова, рассказывает о том, как однажды юный Александр Сергеевич во время шествия с караулом споткнулся и упал на Полицейском мосту и свидетельницей этого конфуза оказалась императрица Елизавета Петровна. На другой день императрица сказала Сергею Григорьевичу: «Твой сын не годится для военной службы. Я его возьму к себе», – и с этого момента началась гражданская служба Александра Сергеевича. История хороша, и вообще в биографии многих выдающихся людей присутствует случай, реальный или выдуманный, который повернул жизнь в новое русло. Но кое-какие документальные факты вызывают сомнения в достоверности истории с падением на мосту. С 24 мая 1752 года по 23 июля 1757 года Александр Сергеевич пребывал в отпуске за границей «для образования в науках, языках и свете», и во время этого отпуска, 2 сентября 1755, года был «заочно» произведен в поручики. А вскоре после возвращения на родину, 21 сентября 1757 года, юный барон был переименован из поручиков в действительные камер-юнкеры. Следовательно, инцидент с падением мог состояться в промежутке между 24 июля и 20 сентября 1757 года. Во-первых, Сергея Григорьевича к тому времени уже не было в живых. Во-вторых, трудно поверить, что сразу же после возвращения из длительного вояжа Александр Строганов приступил к несению военной службы, ведь ему надо было вступать в управление унаследованным имуществом и готовиться к женитьбе на дочери вице-канцлера Воронцова Анне Михайловне. Да и отдохнуть надо было после путешествия, и визиты знакомым нанести… Короче говоря, тут явно было не до явки в полк. Скорее всего, историю с падением на мосту придумал впоследствии сам Александр Сергеевич, который был тем еще шутником.

В мае 1752 года Александр Строганов отправился в продолжительное заграничное путешествие, предпринятое с образовательной целью. Его сопровождали француз-гувернер Жан Антуан, двое камердинеров и группа дворовых людей. Через Нарву, Ригу и Данциг Александр Сергеевич прибыл в Берлин, оттуда направился в Ганновер, затем посетил Ганау, Франкфурт-на-Майне, Страсбург и к концу года добрался до Женевы, где задержался почти на два года, слушая лекции в местном университете. Женева настолько понравилась путешественнику, что он хотел остаться здесь подольше, но отец настоял на переезде в Италию, который и состоялся в сентябре 1754 года. Сергей Григорьевич, которому продолжительный европейский вояж сына обходился очень дорого, хотел получить от этого предприятия как можно больше пользы. Образование и умение «обращаться в полном свете» – это само собой, но, кроме этого, Сергей Григорьевич собирался использовать путешествие и, так сказать, в рекламных целях, для создания Александру репутации просвещенного человека и к вящей славе рода Строгановых. «Не забывайте писать мне о новостях, – наставляет Сергей Григорьевич сына в феврале 1755 года. – Пишите подробнее, так как с некоторых пор персоны высокого ранга начали находить удовольствие в ваших письмах». В том же году конференц-секретарь Императорской Академии наук и художеств Герхард Фридрих (он же – Федор Иванович) Миллер начал издавать в Санкт-Петербурге первый отечественный «толстый» журнал «Ежемесячные сочинения, к пользе и увеселению служащих». Сообщая Александру об этом, Сергей Григорьевич добавляет, что «было бы неплохо поместить в него описание вашего путешествия». Примером для отца и сына служил Петр Великий, который первым из российских монархов отправился за границу и почерпнул там много полезного как для себя, так и для развития государства.

Побывав в Турине, Милане, Вероне, Болонье, Венеции и Риме, Александр Сергеевич в начале 1856 года прибыл в Париж. В Италии он уделял внимание главным образом живописи и заложил здесь основу своей коллекции картин и ценных предметов. Известно, что свою первую картину Александр Строганов приобрел в Венеции в апреле 1756 года. Получив отцовское разрешение истратить на покупки полторы тысячи рублей «для того, что этакой оказии мне во всю жизнь не найтить», Александр Сергеевич посетил два аукциона и доложил о том, что «умножил свой кабинет много курьезными вещами, между которыми есть две картины, которые охотниками до живописной работы весьма хорошими почитаются». Одна из этих картин была написана учителем Рафаэля Пьетро Перуджино, а другая – Доменико Фетти, последователем Караваджо и Рубенса. Эти картины упомянуты в каталоге, составленном в 1793 году, а об остальных, что были куплены во время первого заграничного путешествия, ничего не известно. Имеется лишь косвенное свидетельство того, что большинство первых приобретений Александра Строганова, мягко говоря, нельзя было назвать шедеврами, несмотря на рекомендацию Сергея Григорьевича «в покупке не ошибиться». «Уже до путешествия во Францию, – писал один из первых историографов русского искусства Якоб Штелин, имея в виду второе пребывание Александра Сергеевича за границей, – Его Сиятельство обладал многочисленным собранием хороших картин. А теперь этот господин и знаток со вкусом имеет много меньше картин, но каждая совершенно превосходна в своем роде».

В Париже Александр изучал естественные науки и знакомился с постановкой заводского дела. Здесь юный барон приобрел вкус к светским развлечениям и начал поигрывать в карты. Отцу он из Парижа писал редко и кратко, а вот Сергей Григорьевич отправлял сыну длинные назидательные послания. Внезапно проснувшуюся в отце склонность к поучениям можно объяснить только поведением сына. На то, что Александр Сергеевич вел себя не так, как хотелось бы отцу, указывает и фрагмент письма Сергея Григорьевича: «Также и то мне невразумительно кажется, для чего господин Антоний [гувернер Жан Антуан] ко мне не писал, да и вас к тому не принуждал. Я надеюсь [он] знает, что Вы ему по Вашим молодым летам в смотрение поручены. Так, казалось бы, служить надлежит».

Сергей Григорьевич отвел на Париж пять месяцев, но сын задержался здесь на целых восемь и покинул французскую столицу только в сентябре 1756 года после того, как отец перестал высылать ему деньги. В своем последнем письме Сергей Григорьевич рекомендовал сыну не посещать Англию из-за начавшейся войны, которую впоследствии назвали Семилетней, а возвращаться домой через Голландию, Брабант, Вену и Саксонию. Александр внес в этот маршрут небольшие коррективы, а после получения известия о кончине отца решил задержаться в Европе и через фаворита императрицы генерал-адъютанта Ивана Ивановича Шувалова просил у Елизаветы Петровны разрешения «остаться еще за границей для окончания наук». Императрица же приказала немедленно возвращаться домой (она явно беспокоилась о том, что без присмотра дела богатого семейства могут прийти в упадок). Вообще-то путешествие по Европе должно было продолжаться шесть лет – до середины 1758 года (именно на такой срок Александру Сергеевичу был выписан отпускной паспорт), но волею обстоятельств оно продлилось пять лет и два месяца.

Подведем итог: за время своего заграничного вояжа Александр Строганов повидал мир, изрядно пополнил свое образование, окончательно освоился в свете и приобрел страсть к коллекционированию (а заодно и какие-то дурные привычки, вызывавшие отцовское недовольство).

Во исполнение отцовской воли 20 сентября 1757 года Александр обручился с четырнадцатилетней Анной Михайловной Воронцовой. Императрица Елизавета Петровна, присутствовавшая при обручении, на следующий день произвела жениха в камер-юнкеры. Анна Воронцова была крестницей императрицы и приходилась ей родственницей со стороны своей матери Анны Карловны, урожденной Скавронской. Таким образом, дом Строгановых оказался связанным с домом Романовых еще одной нитью. 18 февраля 1758 года состоялось венчание, которое императрица также почтила своим присутствием. Для Александра Сергеевича этот брак был желанным. «По моему мнению, партия так хороша, что лучше и желать нельзя, – писал он в августе 1757 года своему дяде Николаю Григорьевичу Строганову. – При том я ласкаю себя тем, что мое избрание и вам может быть угодно». Слова «я ласкаю себя тем, что мое избрание и вам может быть угодно» слегка настораживают, но не очень-то сильно.

В свете Александру Сергеевичу откровенно завидовали – единственный наследник огромного богатства, родственник и любимчик императрицы, да вдобавок женился на юной и красивой дочери одного из столпов тогдашнего российского общества. Впрочем, звезда Михаила Илларионовича Воронцова вскоре закатилась, поскольку Екатерина Вторая, взошедшая на престол в середине 1762 года, быстро утратила к нему свое расположение. Воронцов не смог поладить с окружением новой императрицы и ее могущественным фаворитом Григорием Орловым. «Гипокрит[33], каких не бывало, вот кто продавался первому покупщику, – говорила о Воронцове Екатерина, – не было [иностранного] двора, который бы не содержал его на жаловании»[34]. Но брак Александра Сергеевича с Анной Михайловной оказался неудачным не по причине скорой воронцовской опалы, а по причине того расположения, которое испытывала к Александру Сергеевичу императрица Екатерина Вторая. «О негодном зяте было писано мне, что он совсем промотался, лучшие деревни распродал и достальные взаймы дал; он сверх легкомысленности и ветреного нрава, а так же и злое сердце имеет», – писал граф Воронцов в декабре 1764 года Ивану Шувалову. Низверженный с заоблачных высот тесть поливал зятя грязью, а Анна Михайловна в этом противостоянии заняла сторону отца, хотя по уму ей надо было держаться мужа, «потому оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей; и будут одна плоть»[35].

Несчастливому браку есть и другое объяснение. «К концу масленой, когда все городские праздники закончились, при дворе было три свадьбы: свадьба графа Александра Строганова с графиней Анной Воронцовой, дочерью вице-канцлера, была первой, а два дня спустя – свадьба Льва Нарышкина с девицей Закревской, в тот же день, как и свадьба графа Бутурлина с графиней Марией Воронцовой, – пишет в своих мемуарах Екатерина Вторая. – Эти три девицы были фрейлинами императрицы. По поводу этих трех свадеб держали при дворе пари гетман граф Кирилл Разумовский и датский посланник граф Остен, кто из троих новобрачных будет раньше всех рогоносцем, и оказалось, что выиграли те, кто держал за Строганова, молодая супруга которого казалась тогда самой некрасивой, самой невинной и наиболее ребенком». А один из наиболее известных публицистов середины ХІХ века князь Петр Владимирович Долгоруков писал о том, что, по словам завистников, Анна Михайловна была женой кого угодно, но только не своего мужа.

Так или иначе, первый брак Александра Сергеевича Строганова оказался неудачным… В ноябре 1764 года супруги расстались окончательно. Aнна Михайловна вернулась в родительский дом и начала именовать себя девичьей фамилией. В одном из писем к младшему брату своего отца сенатору Роману Илларионовичу Воронцову Aнна Михайловна называла себя: «Воронцова, бывшая по несчастью Строганова». Дело шло к разводу, но в те времена развестись было отнюдь не так просто, как сейчас. Императрица Екатерина отказалась санкционировать развод, сославшись на родство со Скавронскими, и дело было передано на рассмотрение церковного суда. Жернова Господни мелют медленно, и Aнна Михайловна развода не дождалась. Она скоропостижно скончалась в феврале 1769 года, и в ее смерти молва обвиняла сенатора князя Петра Никитича Трубецкого, с дочерью которого Екатериной у Александра Сергеевича был роман. Как всё было на самом деле, мы вряд ли когда-нибудь узнаем, но у Петра Никитича явно было большое желание выдать дочь замуж, поскольку ей шел двадцать пятый год, а тогда на этом рубеже уже записывали в старые девы.

В середине 1769 года Екатерина Петровна вышла замуж за недавно овдовевшего Александра Сергеевича. Князь Иван Михайлович Долгоруков вспоминал, что Екатерина Петровна была «женщина характера высокого и отменно любезная, беседа ее имела что-то особо заманчивое, одарена прелестями природы, умна, мила, приятна, любила театр, искусство, поэзию, художество… Была очень живого характера»[36]. В сентябре 1771 года молодожены уехали в Париж, где Александр Сергеевич купил дом в аристократическом предместье Сен-Жермен. То ли в середине 1772 года, то ли в 1774 году здесь родился Павел Александрович, единственный сын Александр Сергеевича (была у супругов и дочь, но она умерла, не достигнув совершеннолетия).

Хочется думать, что первые годы, прожитые с Екатериной Петровной, были для Александра Сергеевича счастливыми, потому что осенью 1779 года, вскоре после возвращения из Парижа в Петербург, Екатерина Петровна увлеклась очередным фаворитом Екатерины Второй, генерал-адъютантом Иваном Римским-Корсаковым. Предмет обожания был на десять лет моложе Екатерины Петровны, но разве разница в возрасте может служить препятствием для любви? Узнав об измене фаворита, которого она называла «Пирром, царем Эпирским»[37], императрица повелела ему немедленно удалиться в Москву (с глаз долой – из сердца вон!). Екатерина Петровна, к удивлению общества, последовала за Корсаковым в Москву, оставив в Петербурге мужа и семилетнего (возможно – пятилетнего) сына.

Александр Сергеевич отреагировал на случившееся с неожиданным для подобных обстоятельств благородством: развода требовать не стал, а назначил неверной супруге содержание и обеспечил ее домом в Москве, к которому добавил подмосковное имение Братцево, чтобы было где жить летом «на природе». Благородство Александра Сергеевича этим не ограничилось – когда взошедший на императорский престол в ноябре 1796 года сын Екатерины Павел Первый, ненавидевший всех материнских фаворитов, захотел выслать Римского-Корсакова из Москвы в Саратов, который в то время считался местом глухим и отдаленным, граф Строганов отговорил императора от этого намерения. Павел не выказывал расположения не только к любовникам, но и к любимчикам своей матери, но к Александру Сергеевичу он относился хорошо, по-дружески принимал его у себя и сам мог явиться в гости. Принц Евгений Вюртембергский, бывший одно время при дворе Павла Первого, вспоминал о графе Строганове следующее: «Казалось, был любимцем монарха: он слыл за остряка и очень умного человека, а низенькая, сухопарая и скорченная фигура придавала ему вид настоящего дипломата». Возможно, расположение Павла было основано на том, что Александр Сергеевич держался с его матерью запросто, без подобострастия, пожалований у нее не вымогал, а, напротив, сам пожаловал казне десять миллионов десятин своей земли, о чем будет сказано ниже. С годами характер Александра Сергеевича начал портиться, на смену добродушию и снисходительности пришла желчность, приправленная мизантропией. Дошло до того, что за ломберным столом граф позволял себе повышать голос на императрицу, если та ходила не с той карты. «Я с кумом боюсь одна быть, – говорила Екатерина об Александре Сергеевиче, которого называла так по родству. – Он горяч».

Павел пожаловал Александру Строганову чин обер-камергера и российский графский титул. С 1728 года по Табели о рангах обер-камергерский чин относился ко второму классу, но на деле этот чин был высшим при дворе, поскольку придворного чина первого класса Табель не предусматривала. А еще Павел поручил Александру Сергеевичу надзор за сооружением на Марсовом поле памятника великому полководцу Александру Васильевичу Суворову – можно было быть наверняка уверенным в том, что Строганов не прикарманит ни единого казенного рубля и сделает всё в срок, надлежащим образом. Оставшись довольным возведением памятника, в январе 1800 года Павел назначил графа Строганова президентом Академии художеств, директором Императорской Публичной библиотеки и Главным начальником Экспедиции мраморной ломки и приискания цветных камней в Пермской губернии. Высшим проявлением доверия императора Павла к графу Александру Сергеевичу Строганову стало поручение ему постройки Казанского собора…

Но мы снова забежали вперед (ах уж эта дурная привычка!). Давайте вернемся в осень 1757 года, когда Александр Сергеевич, недавно лишившийся отца, но получивший взамен красавицу жену и могущественного тестя, начал служить при дворе Елизаветы Петровны. Вел он себя разумно – не примыкал ни к одной из придворных партий и проявлял старание в службе. В начале 1761 года императрица отправила Александра Сергеевича в Вену с дипломатической миссией. В Вене барон Строганов, как уже было сказано, добыл себе графский титул. В конце того же года Александр Сергеевич получил чин камергера, который стал последним проявлением расположения Елизаветы Петровны, скончавшейся в день Рождества Христова. Преемник и племянник Елизаветы император Петр Третий сразу же по восшествии на престол назначил Александра Сергеевича членом Коллегии иностранных дел, чему явно поспособствовал граф Воронцов, ставший к тому времени канцлером Российской империи.

Первым общественно полезным делом Александра Строганова стало участие в работе Уложенной комиссии, созванной Екатериной Второй в 1767 году. Уложенные комиссии, которых всего было семь, занимались совершенствованием российского законодательства, опиравшегося на устаревшее Соборное уложение 1649 года царя Алексея Михайловича. Комиссия 1767 года стала наиболее значимой. Александр Сергеевич предоставил свой столичный дом для собраний членов комиссии. Известно, что он выступал за устройство в деревнях и селах школ для крестьянских детей для обучения грамоте и счету. К сожалению, в царской России всеобщая грамотность так и осталась недостижимой мечтой идеалистов – только Советскому правительству удалось добиться практически всеобщей грамотности населения к началу сороковых годов прошлого столетия. Но тем не менее во второй половине XVIII века, когда сливки общества крестьян и за людей-то не считали, торгуя ими словно скотом, граф Строганов заботился об их просвещении.

Впрочем, нет, участие в работе Уложенной комиссии было не первым добрым делом графа Строганова – еще в 1764 году он принял участие в реализации проекта по строительству Воспитательного дома «приёма и призрения подкидышей и бесприютных детей» в Москве. Инициатива основания Воспитательного дома принадлежала личному секретарю Екатерины, действительному тайному советнику Ивану Бецкому, а главными спонсорами строительства выступали императрица и Александр Строганов.

Двойная неудача в семейной жизни не ожесточила Александра Сергеевича, а словно бы повернула его жизнь в другую колею. Что любовь? Мираж! Морок! Положение? Чины? Если ты сенатор (с 1780 года) и действительный тайный советник (с 1784 года), то карьеру можно считать свершившейся – на престол при всем желании взойти не получится. Куда направить свою деятельность? Разве что стараться для блага общества.

В 1784 году Александр Сергеевич Строганов был избран столичным предводителем дворянства. В системе местного самоуправления эта должность играла весьма важную роль. Стараниями Ильи Ильфа и Евгения Петрова, создавших яркий комический литературный образ уездного предводителя дворянства Ипполита Матвеевича Воробьянинова, у большинства современных людей сложилось превратное представление о должности и занимавших ее людях. Умный и честный человек, став предводителем местного дворянства, мог сделать для общества много полезного.

«Граф Строганов считался блестящим типом русского вельможи екатерининского века, – пишет в своем экономико-историческом исследовании «Замечательные богатства частных лиц в России» известный литератор второй половины XIX века Евгений Карнович. – Когда Екатерина Вторая признала, что богатый пермский край с его быстро увеличивавшимся населением и удобствами сообщения по реке Каме требует лучшей системы управления, то она поручила Строганову как владельцу обширных имений в этом крае составить проект административных и хозяйственных улучшений по управлению пермского наместничества, для открытия которого и ездил он в Пермь в 1781 году и исполнил это поручение при великолепной обстановке. Он при торжественных случаях давал роскошные пиры и имел ежедневно для всех открытый стол. Так как на эти обеды собиралась мелкая сошка, то они и были весьма просты: вино во время их обносили лакеи только два раза, и невзыскательные гости, насыщавшиеся на дармовщинку, довольствовались кислыми щами, пивом и медом. Вообще же, при таких вельможеских прикармливаниях с гостями не слишком церемонились».

Традиция «открытого стола» была одним из наиболее распространенных в Российской империи видов благотворительности. Любой прилично одетый человек, обладавший принятыми в обществе манерами, мог явиться к обеденному столу без приглашения и не только утолить голод, но и, возможно, пообщаться с гостеприимным хозяином. И пусть «открытые» обеды были весьма просты, для многих нуждавшихся людей они становились чем-то вроде спасательного круга… «В Екатерининское время многие из наших вельмож щеголяли своими изысканными столами; к числу таких гастрономов-бар принадлежали: Потемкин, Строганов, Остерман и Разумовский… – пишет в книге «Старое житье» знаток старины Михаил Пыляев. – Пышным гастрономическим столом отличался в Екатерининское и Павловское времена граф Александр Сергеевич Строганов. Этот гостеприимный вельможа любил на своих роскошных обедах соединять вокруг себя лучших представителей русской интеллигенции. Он, как Шувалов, носил в то время название мецената: почти все писатели и художники находили у него открытый стол. Загородный его дом, носящий его имя, воспел Гнедич в идиллии «Рыбаки». Здесь по воскресным дням он давал свои лукулловские обеды и ужины. Граф Строганов не жалел на них денег, и все, что стоило из яств безмерно дорого, подавалось у него за столом… У графа Строганова, как у римского гастронома, был устроен триклиний – род столовой, где подобно изнеженным грекам или римлянам, гости лежали за столом на постели, облокотясь на подушку. Здесь убранство напоминало великолепие и роскошь древнего Рима; полы были устланы мягкими дорогими коврами, стены были покрыты живописью с изображениями сатиров, собирающих виноград, охотящихся за зверями, видны были плоды, гроздья винограда, всякая живность, рыбы и т. д. Подушки и матрасы были набиты лебяжьим пухом и имели великолепные покрывала пурпурного цвета с золотом. Столы не уступали в роскоши: они были мраморные с мозаикой или из дорогого какого-нибудь пахучего дерева, по углам дымились благовонные куренья; столы гнулись под тяжестью золотой, серебряной и хрустальной посуды. Число гостей на этаких пиршествах всегда было ограничено; приглашенные ели полулежа на ложах. Мальчики, все одного возраста, молодые и красивые, прислуживали за каждым из гостей; перемен блюд было не особенно много, но зато все было изысканное; первое – закуска, которая состояла из блюд, возбуждающих аппетит: икра, редиска, даже фрукты вроде слив и гранат входили тоже в состав ее; самым ценным из закусочных блюд были щеки селедок, на одну тарелку такого блюда шло более тысячи селедок. Во второй перемене подавались тоже пикантные блюда: лосиные губы, разварные лапы медведя, жареная рысь. Кстати сказать, это самое старинное русское блюдо, теперь совсем забытое, употребляемо было при дворе царя Алексея Михайловича – рысь не считалась тогда несъедобной: мясо этого зверя отличается белизною. Затем шли жареные в меду и масле кукушки, налимьи молоки и свежая печень палтуса; третья перемена была устрицы, дичь, начиненная орехами, свежими фиговыми ягодами. Как салаты здесь подавались соленые персики, очень редкие тогда ананасы в уксусе и так далее. Если гость чувствовал себя сытым, то он, как древний эпикуреец, щекотал себе в горле пером, производил тошноту и давал место для новой пищи. Этот обычай за ужином повторялся не раз даже после каждой перемены блюд и не считался вовсе неприличным. После ужина шла попойка. Наши русские питухи, чтобы возбудить жажду, ходили даже в баню и ели там паюсную икру… Имена многих литераторов и художников конца прошлого столетия и первых лет нынешнего тесно связаны с именем графа Строганова. Начиная от Фонвизина и Державина и кончая Крыловым и Гнедичем, почти все художники находили в нем истинного покровителя и ценителя своих произведений. Духовный наш композитор Бортнянский был один из его приближенных друзей. Талантливый строитель Казанского собора Воронихин был воспитанником его. Предание говорит, что сам Строганов при постройке этого храма трудился без устали и, несмотря на свое хилое уже здоровье, взбирался по лесам осматривать постройки. Народное поверье гласило, что граф как строитель немногими днями переживет освящение нового храма, и точно – 15 сентября 1811 года храм был освящен, а ровно через двенадцать дней граф Строганов скончался. Говорили, что граф сам твердо верил в это предопределение и после окончания первой службы в соборе подошел к митрополиту под благословение, проговорив: «Ныне отпущаеши раба твоего, владыко, с миром».

И прежде богатые и влиятельные люди могли оказывать покровительство художникам, музыкантам или поэтам, но Александр Сергеевич Строганов, выражаясь современным языком, поставил меценатство «на поток», помогая и художникам, и композиторам, и литераторам… Если попытаться составить перечень всех облагодетельствованных им служителей муз, то он растянется на много страниц и вряд ли будет полным, поскольку нам известны далеко не все имена… Истинная щедрость души заключается в том, чтобы делать добро, не дожидаясь просьб, и не запоминать содеянного. Александр Сергеевич реестра своим благодеяниям не вел…

«Впрочем, и помимо обедов граф Строганов доставлял современной ему петербургской публике некоторые особые развлечения, – продолжает Карнович. – Еще в 1743 году отец его купил находящийся в нынешнем строгановском саду дом графа Владиславича-Рагузинского, а потом прикупил и бывшую здесь дачу графа Брюса. На этом месте граф Александр Сергеевич устроил сад, открытый для публики и сделавшийся в скором времени любимым местом загородного гулянья тогдашних жителей Петербурга. Посетители сада развлекались на счет Строганова музыкой, песенниками, фейерверками и иллюминациями. Вдобавок к этому он устроил в своем саду библиотеку, которая была доступна каждому, желавшему читать в ней, но посетители сада стали очень недобросовестно пользоваться таким умственным угощением, растаскивая книги в свою собственность. Обстоятельство это вынудило Строганова закрыть для публики устроенную им библиотеку. Особенную пышность выказал Строганов в 1796 году по случаю приезда в Петербург шведского короля Густава IV. Король вместе с императрицею провел на даче Строганова целый день, и праздник, данный по этому случаю Строгановым, по отзывам современников, превосходил всё, что только король мог видеть у тогдашних первых богачей – графов Остермана, Безбородко и Самойлова».

Кстати говоря, по случаю приезда Густава IV Александр Сергеевич устроил в своем загородном дворце первую в России партию в «живые шахматы», используя вместо фигур людей, одетых в соответствующие костюмы. Моду на шахматы, известные в России с давних пор, завела Екатерина. Известно, что однажды императрица собственноручно выточила на токарном станке комплект шахматных фигур из кости, который подарила своему секретарю Ивану Бецкому. А графа Строганова, в таком случае, можно считать первым популяризатором шахмат в своем отечестве.

«О графе Александре Сергеевиче Строганове сохранилась память как о покровителе наук, литературы и художеств, – пишет дальше Карнович. – Он составил галерею картин, написанных известнейшими художниками, собрал дорого стоившие ему коллекции эстампов, медалей и камней, но особенное внимание он обращал на составление библиотеки, которую по огромному числу находившихся в ней редких изданий можно было считать одною из первых в целой Европе. Фон-Визин и Державин, как писатели, пользовались особым его вниманием. Поэт Богданович был в числе самых близких к нему людей, а Гнедич при его щедром пособии перевел и издал “Илиаду”».

В 1790 году Александр Сергеевич добровольно передал казне десять миллионов десятин своих владений. «По изображенным в Жалованных грамотах границах, исключить те места, на которых ныне находятся казённые железные и медные заводы, так же селения государственных крестьян, потому, что подражая ревностной любви к Отечеству своих предков, по собственной и доброй воле оставляю те места за заводами и Государственными селениями», говорилось в прошении графа, поданном Екатерине Второй. Этот щедрый жест, перекрывавший всю прочую благотворительную деятельность Александра Сергеевича, был абсолютно добровольным, совершенным без какого-либо принуждения.

Может, довольно славословий? Может, пора дать возможность выступить и критикам графа Строганова, ведь без критики триумф не может считаться полноценным… Известно, что Гай Юлий Цезарь весьма спокойно относился к критике в свой адрес, полагая, что мелкое не может затмить великого. В то время, когда Гавриил Державин был начинающим поэтом, он пользовался благосклонностью графа Строганова и гордился этим, считая себя другом великого человека. В январе 1791 года Державин написал пространное стихотворение под названием «Любителю художеств», посвященное дню рождения Александра Сергеевича, которое мы приведем здесь с сокращениями:

В оде своей Гавриил Романович явно пересиропил, аж зубы сводит… Но в недолгую бытность Державина первым министром юстиции Российской империи[39] его отношения с бывшим благодетелем разладились из-за расхождений во взглядах (не так важны причины, как их следствие). «Граф Строганов… – пишет в своих мемуарах Державин, – по малодушию своему всегда был угодником двора и в дела почти не входил, а по привычке своей или по умышленной хитрости, при начале чтения оных шутил и хохотал чему-нибудь, а при конце, когда надобно было давать резолюцию, закашливался; то и решали дела другие; а он, не читая их и не зная, почти всё то, что ему подложат или принесут, подписывал; но когда он чью брал сторону и пристрастен был к чему-либо по своим, а паче по дворским видам, то кричал из всей силы и нередко превозмогал прочих своею старостию, знатностью и приближенностью ко двору».

Императрица Екатерина тоже могла подпустить шпильку своему дорогому куму, выводя его в пьесах. В комедии «Обольщенный» Александр Строганов легко узнается в персонаже с фамилией Радотов, образованной от немецкого radoter – «болтать», а в комедии «Обманщик» он выведен в образе легковерного масона «Самблина» (Александр Сергеевич был не чужд модному в то время масонству, а вот Екатерина масонов не жаловала, поскольку видела в них конкурентов).

«Красной нитью через всю жизнь С[троганова] проходит его страсть к собиранию выдающихся произведений и редкостей в области живописи, ваяния и отчасти литературы, – говорится в Русском биографическом словаре. – Для этой цели он никогда не жалел ни средств, ни труда. Уже в 1793 г[оду] в его галерее находилось восемьдесят семь картин наиболее знаменитых художников различных школ – флорентинской, римской, ломбардской, венецианской, испанской, голландской и др. Тогда же он лично составил и издал в небольшом количестве экземпляров описание своей коллекции под заглавием: Catalogue raisonné des tableaux, qui composent la collection du comte A. de Stroganoff…[40] Его же собрания эcтампов, камней, медалей и особенно монет, которых у него было свыше шестидесяти тысяч экземпляров, не имели себе равных в России; лучшею из всех бывших тогда в России считалась и его библиотека, особенно богатая ценными рукописями. Владея такими сокровищами и в такое время, когда в России еще почти совершенно не было ни музеев, ни значительных общественных книгохранилищ, С. любезно предоставлял пользоваться всем им собранным всякому серьезно интересовавшемуся той или другой областью искусства или литературы; его дом, по выражению историка академии художеств П.Н. Петрова, «был в то время средоточием истинного вкуса» и посещался почти всеми видными художниками и писателями».

Строительство собора Казанской иконы Божией Матери в Санкт-Петербурге, который изначально назывался Казанской соборной церковью, стало последним свершением Александра Сергеевича Строганова, можно сказать, венцом его славной жизни. Будучи рьяным патриотом своего отечества, граф Строганов вознамерился доказать миру мощь русского гения и величие русской архитектуры. Собор строился по проекту русского архитектора Андрея Никифоровича Воронихина, русскими мастерами из отечественного камня. Дело было не в гоноре, а в понимании того, что отечеству жизненно необходима национальная архитектурная школа, без которой русская культура не могла бы считаться полноценной. Засилье иностранцев в городском строительстве столицы не нравилось многим, но именно Александр Сергеевич Строганов рискнул бросить им вызов и победил. Казанский собор ничем не хуже Исаакиевского, спроектированного французом Огюстом Монферраном… Да, Исаакиевский собор на двадцать метров выше Казанского и вмещает больше народу, но простите великодушно автору то, что он сейчас скажет. Если Казанский собор гармонично вписывается в ансамбль Невского проспекта, то Исаакиевский, при всем уважении к его создателям, выглядит тяжеловесным и… Ладно, не будем развивать эту мысль, ведь у нас не историко-архитектурное обозрение, а повествование о доме Строгановых.

Император Александр Первый, взошедший на престол в марте 1801 года, после убийства заговорщиками его отца, относился к Александру Сергеевичу с той же благосклонностью, что и его предшественники. Воистину надо быть искусным дипломатом, чтобы пользоваться расположением пяти правителей, характерами совершенно не похожих друг на друга. Возможно, причина стабильной благосклонности крылась в том, что Александр Сергеевич никогда не примыкал ни к каким придворным группировкам и не пытался добыть себе личных выгод…

В 1811 году, вскоре после кончины графа Строганова, поэт Константин Батюшков писал о нем своему другу поэту Николаю Гнедичу: «Был русский вельможа, остряк, чудак, но всё это было приправлено редкой вещью – добрым сердцем». Завершить рассказ о первом графе в роду Строгановых хочется фразой из инструкции под названием «Правило, по которому должен поступать Главный Пермский Управитель», составленной Александром Сергеевичем для главноуправляющего всеми его имениями Сергея Климова: «Во всех твоих предприятиях и расположениях помни, что ты сердцу моему ни спокойствия, ни же сладкого удовольствия принести не можешь, когда, хотя б до миллионов распространил мои доходы, но отягчил бы чрез то судьбу моих крестьян; в таком случае приказываю тебе всегда предпочесть моим выгодам выгоды тех людей, коим я должен и хочу быть более отцом, нежели господином».