В 1810 году поэт-гусар Денис Давыдов написал стихотворение «Графу П.А. Строганову за чекмень[41], подаренный им мне во время войны 1810 года в Турции»:

Род Давыдовых, к которому принадлежал Денис Васильевич, вел свое происхождение от ордынского мурзы Минчака, потомка Чингисхана в тринадцатом колене, поступившего на службу к великому князю Василию Дмитриевичу. В ироническом стихотворении кроется внутренний конфликт: автор гордится своими славными предками, но понимает, что он не способен сравняться с ними, и противопоставляет себе графа Павла Александровича Строганова, противопоставляет иронично, но с уважением. Ирония Давыдова обращена к себе – он смеется над своим стремлением выглядеть как франт и признает, что уступает в этом графу Строганову, эталону светскости.

Датой рождения Павла Александровича принято считать 1774 год, указанный на его надгробии, но есть свидетельства того, что граф мог появиться на свет и в июне 1772 года. Впрочем, разница в два года не так уж и важна при знакомстве с биографией человека. Что же касается даты смерти, то она известна точно – Павел Александрович скончался 10 июня 1817 года на бриге «Святой Патрикий», находившемся тогда близ Копенгагена. Причиной смерти стал туберкулез, который до сороковых годов ХХ века считался неизлечимым заболеванием. Похоронили Павла Строганова на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры, рядом с дедом, отцом и сыном Александром Павловичем, погибшем в бою с наполеоновскими войсками в 1814 году. Александр Павлович был единственным сыном Павла Александровича, и на нем пресеклась ветвь рода по мужской линии, тянувшаяся от барона Сергея Григорьевича Строганова. Вспомним, что старший брат Сергея Григорьевича, Александр, также не оставил после себя сыновей и поэтому продолжение рода Строгановых велось по линии потомков среднего брата Николая Григорьевича.

Первые годы жизни Павел Строганов провел в Париже, где в то время правил король Людовик XVI, женатый на Марии-Антуанетте Австрийской. В семидесятые годы XVIII века никто и представить не мог, что король и королева закончат жизнь на гильотине, но идеи свободы уже витали в воздухе.

Крестным отцом Павла Александровича стал его тезка великий князь Павел Петрович, будущий император. С рождения Павла записали корнетом в лейб-гвардии Конный полк – графу полагалось начинать службу с офицерского чина.

В Париже Александр Сергеевич Строганов нанял в воспитатели сыну Шарля-Жильбера Ромма, молодого человека, рано оставшегося без отца и вынужденного зарабатывать на жизнь уроками. В частности, Ромм давал уроки математики сыну графа Александра Головкина, в доме которого с ним и познакомился Александр Сергеевич. По планам графа Строганова, Ромму предстояло обучать его сына до восемнадцатилетнего возраста. Не исключено, что в пользу кандидатуры Ромма сработала его принадлежность к одной из масонских лож (вспомним, что Александр Сергеевич был масоном).

Вскоре после возвращения в Петербург в семье Строгановых произошла уже известная читателям драма: Екатерина Петровна оставила мужа и сына ради своего нового возлюбленного, с которым стала жить в Москве. Разумеется, расставание родителей стало для юного Павла тяжелым ударом. Вдобавок ко всему отец не желал, чтобы сын виделся с матерью, а мать настойчиво требовала свиданий. По совету Ромма, у которого с графиней сложились напряженные отношения, поскольку он следовал указаниям графа, Александр Сергеевич отправил сына в длительное путешествие по России, которое с перерывами продолжалось до 1786 года. За это время Павел Александрович овладел русским языком, которого на момент приезда в Петербург не знал совершенно, ознакомился с многочисленными имениями своего отца и получил общее представление о стране, считавшейся его родиной, несмотря на то что родился он в Париже. Что же касается Шарля-Жильбера Ромма, то он, помимо забот о своем воспитаннике, занимался разведкой по поручению французского двора. Главным образом французов интересовал Крым, присоединенный к Российской империи в 1783 году (крымские ханы, ранее владевшие полуостровом, были вассалами Османской империи, союзника Франции). Секретные сведения, собранные Жильбером Роммом в Крыму в 1786 году, давно утратили свою актуальность, а вот его записки о путешествии стали ценным источником по истории Крыма конца XVIII века.

Жильбер Ромм был для Павла Александровича не только учителем – он сыграл ведущую роль в формировании мировоззрения юного графа, привив ему свободолюбивые взгляды. «Ничего особенного нельзя было заметить во внешнем облике этого человека, который скрывал могучую натуру под такой скромной оболочкой, – пишет о Ромме его первый биограф Марк де Виссак. – Черты лица его не имели ничего привлекательного. Он был мал ростом, неуклюж, при большой худобе рук и ног; вся его фигура не носила в себе и тени изящества. Голос был глухой, монотонный, без всяких оттенков речи. Зато лоб очень выдавался, как бы для того, чтобы мысль глубже в нем засела. Глаза, прищуренные, помещались в углубленных орбитах. Он был близорук; его взгляд был блуждающий, неопределенный. Цвет лица болезненно-желтоватый, как у человека, погруженного в постоянную мозговую работу. Тем не менее во всем облике можно было отметить известное застенчивое добродушие». Забегая вперед, скажем, что Великая французская революция, в которой Шарль-Жильбер Ромм принимал активное участие, в конце концов погубила его – 17 июня 1795 года монтаньяр Ромм закололся кинжалом после того, как был приговорен термидорианским судом к смертной казни[43].

По мере взросления Павла его отношения с наставником, по сути заменившим юному графу отца и мать, начали портиться – Павла не устраивал педагогический деспотизм Ромма. Тот стремился создать из своего воспитанника «естественного», то есть идеального человека, изображенного Жаном-Жаком Руссо в его знаменитом трактате «Эмиль, или О воспитании», и упрекал воспитанника в лени, инертности и излишней живости. Доходило до того, что общаться между собой им приходилось с помощью записок, потому что разговаривать не хотелось. Под конец своего пребывания в России Ромм просил Александра Сергевича освободить его от обязанностей воспитателя юного графа. «Господин Граф, я признаю свое бессилие, – писал он своему патрону. – Я чувствую себя абсолютно неспособным достичь даже посредственных успехов на этом тернистом поприще. Опыт более чем семи лет дает мне право признаться в своей полной непригодности. Теперь я жалею о том, что столь долго занимал место возле вашего сына, которое кто-нибудь другой мог заполнить с большей пользой для него и к большему удовлетворению для вас и всех тех, кто заинтересован в его воспитании».

Осенью 1787 года Павел Александрович в сопровождении Жильбера Ромма отправился в заграничное путешествие, которым Александр Сергеевич планировал завершить образование сына. Надо отметить, что, помимо Ромма, в обоих путешествиях, отечественном и заграничном, Павла Строганова в качестве служителя сопровождал крепостной художник Андрей Воронихин, незадолго до отъезда за границу получивший вольную от Александра Сергеевича (молва настойчиво записывала в настоящие отцы Андрею барона Александра Николаевича Строганова). Фамилия Воронихина уже упоминалась выше – он был автором проекта Казанского собора.

Отношения между наставником и воспитанником по-прежнему оставляли желать лучшего, но постепенно начали улучшаться – оба, что называется, притерлись друг к другу. В глазах Павла наставник был тенью его отца, которого сын безгранично уважал, а Ромм со временем смирился с тем, что идеального человека ему воспитать не удастся.

Первую длительную остановку путешественники сделали в Женеве, где к ним присоединился троюродный брат Павла Александровича, барон Григорий Александрович Строганов. Несколько месяцев юные Строгановы изучали в Женеве естественные науки и знакомились с заводским делом, а затем отправились в Овернь, в город Риом, родину Шарля-Жильбера Ромма, которому очень хотелось увидеться с матерью и другими родственниками после долгой разлуки. «Им нельзя не восхищаться, – писала о Павле племянница Ромма Миет Тайан в одном из писем к своей кузине. – В нем престиж высокого положения соединяется со всеми преимуществами физической привлекательности. Он высок, хорошо сложен, имеет веселое и умное лицо, разговаривает живо и с приятным акцентом. Он говорит по-французски гораздо лучше нас. Из иностранного в нем разве только имя и красная военная форма с золотыми аксельбантами. Его пепельно-русые волосы, постриженные на английский манер, курчавятся от природы и доходят до воротника. Подобная прическа очаровательна, она весьма удачно подчеркивает восхитительную свежесть его лица. Все в молодом графе Строганове дышит привлекательностью, вплоть до его уменьшительного имени “Попо”». Также от Миет нам известно о спартанских условиях, в которых стараниями ее дядюшки воспитывался молодой граф: «Стоит ли обладать миллионным состоянием… для того, чтобы жить в столь стесненных условиях, как господин граф. Его воспитание, вместо того чтобы обучить использованию своего богатства, вырабатывает привычку обходиться без него. Воспитанный в суровых условиях, он способен выдержать превратности судьбы, не жалея о том, к чему обычно привыкают богачи. Предназначенный к военной службе, он зачастую должен будет обходиться без самого необходимого, а привыкнув с юных лет к лишениям, будет страдать от них меньше других. Ему не придется отвыкать от перины, чтобы спать на голых досках, поскольку он никогда не знал мягкой постели – последний из солдат спит в лучших условиях, чем господин граф. Господин Ромм утверждает, что благодаря подобному режиму господин граф обладает превосходным здоровьем. Когда он [Ромм] взялся за его [графа] воспитание, тот, как и все дети богатых людей, был весьма слабым, капризным и злым. Он постоянно плакал, требуя исполнять все его прихоти, удовлетворить которые полностью было невозможно. Он был обузой для своего наставника и для окружающих. Терпение и выдающиеся способности господина Ромма позволили устранить все эти мелкие недостатки – характер воспитанника улучшился и здоровье стало совершенным…» Впрочем, из писем той же Миет Тайан известно, что при удобном случае Павел Александрович манкировал указаниями своего строгого наставника. Так, например, на сельском празднике, обнося гостей по поручению Ромма крепкими напитками, Павел тайком выпил полбутылки анисовой водки, и это при том, что ему запрещалось пить даже кофе.

Тем не менее хотя бы в письмах к отцу Павел Александрович проявлял благоразумие. «Милостивой государь и почтенной отец мой, – писал он в июле 1788 года из Риома. – Я получил вчерась ваше письмо, писанное ко мне мая 26 дня. В самом деле, я в Женеве был с два месяца не хотевши никаким образом слушать господина Рома и так его раздражил, что он было хотел ехать в Россию после его свидания с его родными, но я узнал мою вину, и мы помирились. Ежели мне случается иногда еще ему не послушаться, я сколь скоро что узнаваю, в чем виновен, то я ему прощение спрашиваю, но я стараюсь ему всегда послушаться…»

Давайте вспомним, что в 1788 году Павлу Александровичу Строганову было не то шестнадцать, не то четырнадцать лет, так что его поведение вполне укладывалось в рамки подросткового бунта, явления закономерного и неотвратимого.

Из Риома путешественники направились в Париж, куда прибыли в декабре 1788 года. «Париж предоставляет нам широкие возможности для всех видов учебы, но и скрывает также в себе немало подводных камней, – писал Ромм Александру Сергеевичу Строганову в феврале 1789 года. – Дабы обойти последние и не отвлекаться от достижения поставленной цели, я счел нужным изменить имя Вашего сына, избавившись тем самым от необходимости выполнять пустые и бесполезные обязанности, которые налагало бы на нас его родовое имя. Я не опасаюсь, что он останется не узнан теми, кто знал его с детства [т. е. со времен первого пребывания в Париже] но полагаю важным, чтобы от него не требовали визитов, которые привели бы к потере времени, а может, и к чему-либо похуже. Я с удовлетворением замечаю, что эта перемена имени, больше не являющаяся тайной, указывает на тот образ жизни, которому мы решили следовать, а потому нас до сих пор еще не беспокоили в нашем уединении. Вы на сей счет не высказали никакого мнения, и я хотел бы знать, одобряете ли Вы нас. Ваш сын не посещает здесь никаких зрелищ, поскольку в Париже они могут быть опаснее для молодого, неопытного человека, чем где-либо еще. Я ему дозволяю лишь те удовольствия, которые он имел в детстве. Учится он математике, рисованию, работе с картой, что должно подготовить его к изучению фортификации, осваивает металлургическую химию и механику. Я предполагаю давать ему уроки английского языка и несколько подтянуть его в немецком. Он неизменно занимается историей, которая преподается ему так, чтобы он дополнительно мог получить представление о французской художественной литературе… Что касается юриспруденции, то я нахожу его пока слишком легкомысленным и недостаточно усидчивым для ее изучения. Надеюсь, он смог бы приступить к нему через год или два. Я жду наступления теплого времени для возобновления его занятий плаванием и другими упражнениями, укрепляющими тело… У Вашего сына нет хорошо осознанного стремления к учебе, но он относится к работе добросовестно, проявляя при этом большую сообразительность и точность суждений».

Можно только позавидовать (или, скорее, посочувствовать?) Павлу Александровичу, которому судьба послала столь ответственного и строгого наставника…

1789 год стал годом начала Великой французской революции. Отношение народа к аристократии, мягко говоря, было не самым лучшим, и предусмотрительный Ромм посоветовал воспитаннику выбрать какой-нибудь нейтральный псевдоним. Так Павел Александрович Строганов превратился в Поля Очёра. Его новая фамилия, звучавшая вполне по-французски, была названием одного из притоков Камы, на котором граф Александр Сергеевич Строганов по указу императрицы Елизаветы Петровны в 1759 году начал строить Очёрский чугунолитейный и железоделательный завод. Чугун на передел[44] доставлялся сюда с Билимбаевского завода по Чусовой и Каме, что было очень удобно.

В мае 1789 года граф и его наставник начали регулярно посещать Версаль, где заседали Генеральные штаты[45], а вскоре сняли там жилье, в котором оставались до переезда Национального собрания в Париж.

Не совсем ясно, с какими намерениями Жильбер Ромм привез своего воспитанника в предреволюционный Париж – то ли он заранее имел намерение заняться политикой, то ли оно посетило его уже на месте.

Некоторое время вместе с Павлом в Париже находился его троюродный брат Григорий Александрович, но смерть отца, барона Александра Николаевича Строганова, вынудила его в апреле 1789 года отбыть домой. «Милостивой государь и почтенной отец мой, – писал Павел Александрович. – Я весьма сожалею о смерти дядюшки; это великая потеря для всей его фамилии, а наипаче для братца весьма несчастливо, что ему должно было оставить свои учения в такое время, в которое они ему больше б пользу могли принести. Я чувствую, что сия потеря должна и вас весьма оскорблять, а особливо нечаянностию, ибо дядюшка помер в таких летах, в которых обыкновенно человек бывает крепче. Но надобно думать, что сие к лутчему зделано, ибо бог ничего не делает, которое бы не было весьма хорошо; в коего вера тем весьма утешительна, что, ежели с одной стороны мы оскорблены чем-нибудь, можем с другой нас утешать тем, что противное тому хуже б было…» По этому письму можно судить о глубокой религиозности юного графа. Кстати говоря, его отец лет до двадцати двух тоже был ревнителем веры, но позже к ней охладел.

«Мы здесь имеем весьма дождливое время, что заставляет опасаться великаго голода, который уже причинил во многих городах бунты, – пишет Павел Александрович отцу в середине 1789 года. – Теперь в Париже есть премножество войск собрано, чтобы от возмущений удерживать народ, который везде ужасно беден». «Вы, может быть, уже знаете о бывшем в Париже смятении, и вы, может быть, неспокойны о нас, но ничего не опасайтесь, ибо теперь все весьма мирно, – говорится в одном из последующих писем. – Мы отложили наше путешествие в южные провинции, поскольку при этом всеобщем брожении умов, которые повсюду заняты исключительно вопросами власти и управления, мы не смогли бы там столь же успешно обеспечить себе образование, развлечение и безопасность, – сообщает Александру Сергеевичу Жильбер Ромм. – Г-н де Лафайет, главнокомандующий городской милицией Парижа, и г-н Байи, мэр города, установили прекраснейший порядок во всех кварталах. Повсюду здесь царит спокойствие, и пребывание в Париже теперь более безопасно, нежели во всей остальной Франции».

Обучение Павла Александровича сузилось до одного предмета – политики, в которой все больше увязал его наставник. Началось с того, что Жильбер Ромм взялся сообщать жителям родного Риома новости из Национального собрания, но уже вскоре он примерил на себя роль лидера масс и в январе 1790 года, вместе с несколькими единомышленниками, создает в Париже политический клуб «Друзей закона», одним из первых членов которого становится Поль Очёр. Первоначально заседания клуба проходили в доме его соучредительницы, двадцатисемилетней Анны-Жозефы Тервань, более известной как Теруань де Мерикур, женщины красивой и энергичной. Таких, как она, принято называть «пламенными революционерками». В июле 1789 года Теруань де Мерикур участвовала во взятии Бастилии, а в октябре, с саблей и двумя пистолетами за поясом, шла в Версаль во главе процессии парижанок, известной как «Поход женщин за хлебом». Павел Александрович приобрел книги для библиотеки клуба, которая была поручена его попечению, а Теруань заведовала клубным архивом. Изрядно времени они проводили вместе, и неудивительно, что между ними вспыхнули чувства. «Очёр не смог устоять перед очарованием этой распутной Юдифи, – пишет Марк де Виссак, – опасность которой для русского юноши заключалась в холодности, проявляемой ею в любви, в противоположность пылкости своих политических взглядов».

«Коготок увяз – всей птичке пропасть», – говорят в народе. Членством в одном клубе Павел Александрович не ограничился. В августе 1890 года он вступает в «Общество друзей конституции», более известное под названием клуба якобинцев, поскольку собирались его члены в одном из помещений парижского монастыря святого Якова. Якобинцы отличались своим радикализмом и были готовы на все ради утверждения своих принципов. Их девизом было «Жить свободным или умереть». Революционная пылкость не могла не импонировать юному Полю Очёру. «Лучшим днем моей жизни будет день, когда я увижу Россию, обновленную такой же революцией, – пишет он в дневнике. – Может быть, я буду играть в ней такую же роль, какую здесь играет гениальный Мирабо»[46]. Но для начала Поль переводит на русский язык «Декларацию прав человека и гражданина», принятую Национальным собранием в августе 1789 года…

Александр Сергеевич Строганов поначалу относился к пребыванию сына в революционном Париже весьма спокойно, поскольку общий тон писем Павла Александровича был успокаивающим, а Жильбер Ромм, которому старый граф доверял безгранично, находил происходящее полезным для «гражданского воспитания» своего ученика. Однако в феврале 1790 года к Ромму явился человек, представившийся инспектором полиции. «Он расспрашивал о нашем пребывании во Франции, желая узнать его сроки… – пишет Ромм в своей записной книжке. – Он не спрашивал графа Строганова, а спросил господина Ромма. Этот человек производил впечатление шпиона…» О происшествии было доложено Александру Сергеевичу. «Визит полицейского агента мне так же не понравился, как и вам; не знаю, чему его и приписать, – ответил граф. – Впрочем, мой дорогой Ромм, я уверен, что вы слишком осторожны, чтобы не предпринять после этого мер. Скоро наступит теплое время, и я полагаю, что вы воспользуетесь им, дабы сделать несколько путешествий. Жду от вас соответствующих известий. В вашей стране умы слишком возбуждены; вся Европа внимательно наблюдает за происходящим, и, уверяю вас, ничего хорошего от этого не ждут».

Вопреки желаниям старого графа, Поль Очёр и Жильбер Ромм остались в Париже, где Ромм принимал непосредственное участие в подготовке к первому революционному «юбилею» – празднованию годовщины Клятвы в зале для игры в мяч (20 июня 1792 года депутаты Генеральных штатов Франции от третьего сословия торжественно поклялись не расходиться и собираться всюду, где потребуют обстоятельства, до тех пор, пока не будет принята конституция Франции; зал заседаний был закрыт по королевскому приказу, поэтому депутаты принесли свою клятву в версальском зале для игры в мяч). Из писем наставника и воспитанника разом исчезли все упоминания о политике, но эта уловка не могла ввести Александра Сергеевича в заблуждение, тем более что он получил по поводу сына прямое указание от Екатерины Второй, которой обстоятельную информацию о французских событиях доставлял посланник барон Иван Матвеевич Симолин.

«Я могу с уверенностью сказать, что пребывание во Франции становится опасным для молодых людей других наций: умы их возбуждаются и проникаются принципами, которые могут причинить им вред при возвращении в отечество, – писал Симолин вице-канцлеру графу Ивану Андреевичу Остерману в мае 1790 года. – Меня уверяли, что в Париже был, а может быть, находится и теперь, молодой граф Строганов, которого я никогда не видел и который не познакомился ни с одним из соотечественников. Говорят, что он переменил имя, и наш священник, которого я просил во что бы то ни стало разыскать его, не смог этого сделать. Его воспитатель, должно быть, свел его с самыми крайними бешеными из Национального собрания и Якобинского клуба, которому он, кажется, подарил библиотеку. Г-н Машков сможет дать вашему сиятельству некоторые сведения по этому поводу. Даже если бы мне удалось с ним познакомиться, я поколебался бы делать ему какие-либо внушения о выезде из этой страны, потому что его руководитель, гувернер или друг предал бы это гласности, чего я хочу избежать. Было бы удобнее, если бы его отец прислал ему самое строгое приказание выехать из Франции без малейшей задержки. Есть основания опасаться, что этот молодой человек почерпнул здесь принципы, не совместимые с теми, которых он должен придерживаться во всех других государствах и в своем отечестве и которые, следовательно, могут его сделать только несчастным».

«Чтобы генералу Брюсу [губернатору Санкт-Петербурга] поручено было сказать графу Строганову, что учитель его сына Ром, сего человека молодого, ему порученного, вводит в клуб Жакобенов и Пропаганды, учрежденный для взбунтования везде народов противу власти и властей, и чтобы он, Строганов, сына своего из таковых зловредных рук высвободил… ибо граф Брюс того Рома в Петербург не впустит», – написала императрица на очередном донесении Симолина. Но к тому времени своевольные путешественники уже покинули Париж, подчинившись настойчивому требованию Александра Сергеевича. «У меня есть самые серьезные основания умолять Вас покинуть страну, в которой Вы находитесь», – писал Ромму граф. Правда, перед отъездом Павел Александрович успел записаться в якобинцы, отчего ему толку вышло на копейку, а вреда на рубль. Напуганная тем, что сын одного из богатейших людей империи и верного слуги престола стал членом «клуба Жакобенов», Екатерина велела барону Симолину объявить всем находившимся в Париже российским подданным ее приказ о скорейшем возвращении в отечество.

Революционный настрой Жильбера Ромма к тому времени достиг пределов, позволяющих пенять своему нанимателю и благодетелю. «Верные своему намерению, о котором мы известили Вас в своем последнем письме, мы покинули Париж, – сообщает Александру Сергеевичу Ромм. – Мы прервали все полезные отношения, которые связывали бы нас в столь сложной ситуации с теми событиями, что стали для истории величайшим чудом, а для правителей – величайшим уроком». В одном из следующих писем Ромм выражается более резко: «Я узнал, что князь Голицын с сыновьями заняли оставленную нами квартиру. Мне сказали, что он собирается незамедлительно ехать в Россию, оставив, однако, сыновей в Париже. Подобное решение со стороны русского делает еще более загадочным то, которое вы приняли в отношении своего сына». Александр Сергеевич советовал ехать из Парижа в Вену, но юный граф и его наставник задержались в деревеньке Жимо, близ Риома, явно в надежде на скорое возвращение в Париж. Надежды эти сбылись, но не вполне благоприятным образом, – в ноябре 1790 года наши революционеры отправились в Париж для встречи с уже упоминавшимся выше Николаем Николаевичем Новосильцевым, которому окончательно разуверившийся в Ромме Александр Сергеевич поручил доставить «блудного сына» в Петербург.

В последние дни своего пребывания в Жимо Павел Александрович писал в Страсбург Жаку Демишелю, бывшему гувернеру барона Григория Строганова: «В письме, которое я с частной оказией отправил отцу и где соответственно мог ему открыться, я сообщил, как я восхищаюсь Революцией, но в то же время дал ему знать, что полагаю подобную революцию непригодной для России».

Императрица Екатерина Вторая не пожелала видеть вольнодумца в Петербурге. По высочайшему повелению Павел Александрович удалился в подмосковное Братеево, имение своей матери, и жил там до 1796 года, последнего года правления Екатерины. Опала была «мягкой», в 1791 году Павел Александрович был произведен в поручики лейб-гвардии Преображенского полка, а годом позже переименован в камер-юнкеры, иначе говоря, «в архив» его окончательно не списали.

В мае 1793 года Павел Строганов женился на семнадцатилетней княжне Софье Владимировне Голицыной, младшей дочери отставного бригадира князя Владимира Борисовича Голицына, о котором современники отзывались как об «очень простоватом человеке с большим состоянием, которое от дурного управления было запутано и приносило плохой доход». Главенствующую роль в семье Голицыных играла мать Софьи Владимировны Наталия Петровна, урожденная Чернышева, которую Пушкин вывел в «Пиковой даме» в образе старой графини. «Почти вся знать была ей родственная по крови или по бракам, – напишет впоследствии о Наталии Петровне один из ее современников. – Императоры высказывали ей любовь почти сыновнюю. В городе она властвовала какою-то всеми признанною безусловной властью. После представления ко двору каждую молодую девушку везли к ней на поклон; гвардейский офицер, только надевший эполеты, являлся к ней, как к главнокомандующему». В начале девяностых годов XVIII века Наталия Петровна еще не находилась в зените своего могущества, но пользовалась определенным влиянием при дворе и вполне могла принять участие в судьбе своего опального зятя.

Гавриил Державин написал на помолвку княжны Голицыной и графа Строганова короткое стихотворение:

С воцарением Павла Первого, бывшего крестным отцом Павла Александровича, опала графа-якобинца окончилась. В 1797 году он был назначен камергером старшей дочери императора великой княжны Александры Павловны, которую сначала прочили в жены шведскому королю Густаву IV Адольфу, но в итоге выдали замуж за эрцгерцога Иосифа Австрийского, младшего брата последнего императора Священной Римской империи Франца Второго. Положение молодого графа Строганова при дворе определялось не столько его камергерством, сколько давней, берущей начало из детских лет, дружбой с наследником престола цесаревичем Александром, будущим императором Александром Первым. В юности цесаревич был прекраснодушным идеалистом (и так и не избавился окончательно от идеализма до конца своей жизни). Он признался Павлу Александровичу, что восхищен Французской революцией и считает себя якобинцем. Граф Строганов, следуя известной поговорке «Обжегшись на молоке, дуешь на воду», сообщил о крамольных настроениях наследника престола своему двоюродному брату Николаю Новосильцеву, чтобы тот помог уберечь Александра от опасных заблуждений. В России, да еще и после нескольких лет пребывания в Братееве, идеи, которые прежде восхищали Павла Александровича, теперь представлялись ему в ином свете, особенно с учетом того, как развивались события во Франции, где революционеры сначала уничтожали друг друга, а затем привели к власти диктатора Наполеона Бонапарта.

В марте 1801 года в Петербурге произошла своя «революция» – заговорщики, вдохновленные вице-канцлером Никитой Паниным и столичным губернатором Петром Паленом, сначала попытались принудить Павла Первого отречься от престола в пользу великого князя Александра Павловича, а когда император отказался, убили его.

После убийства образ Павла Первого изрядно демонизировали, хотя на самом деле злодеем в классическом понимании этого слова он не был. Впрочем, для нашего повествования оценка личности убитого императора значения не имеет, важно то, что его преемником стал близкий друг графа Павла Александровича Строганова. В мае 1801 года Павел Александрович, ставший к тому времени действительным камергером и тайным советником, подал императору записку, в которой предлагал учредить из сторонников государственных преобразований Негласный комитет, известный также под названием Интимного комитета. Членами комитета, помимо Павла Александровича, стали камергер Николай Новосильцев, вице-канцлер граф Виктор Кочубей и камер-юнкер князь Адам Чарторыйский. Название комитета было обусловлено тем, что официально его не учреждали и действовал он, по сути, тайно. Раз в несколько дней (четкого регламента не существовало) члены комитета обсуждали с императором предполагаемые реформы, наиболее значимой из которых стала амнистия двенадцати тысяч человек, пострадавших в правление Павла Первого.

Идея создания комитета принадлежала не столько Павлу Александровичу, сколько императору, который еще в бытность свою наследником престола писал своему воспитателю и другу швейцарцу Фредерику Сезару Лагарпу[49]: «Мне думалось, что если когда-либо придет и мой черед царствовать, то вместо добровольного изгнания себя, я сделаю несравненно лучше, посвятив себя задаче даровать стране свободу и тем не допустить ее сделаться в будущем игрушкою в руках каких-либо безумцев [явный намек на императора Павла Первого]… Это было бы лучшим образцом революции, так как она была бы произведена законною властию, которая перестала бы существовать, как только конституция была бы закончена и нация избрала бы своих представителей… Всего-навсего нас только четверо, а именно: Новосильцев, граф Строганов и мой князь Чарторижский. Вот в чем состоит моя идея. Сообщил я ее нескольким просвещенным особам, которые, со своей стороны, давно уже о подобном плане размышляли. Нас всего четверо: господин Новосильцев, граф Павел Строганов, князь Адам Чарторыйский, мой адъютант, юноша редкостных достоинств, и я сам. Мысль наша в том заключается, чтобы в течение нынешнего царствования приготовить переводы на русский язык как можно большего числа полезных книг, и те из них напечатать, какие будет дозволено. Прочие же сохраним на будущее, но уже сейчас начнем распространять знания и по мере сил просвещать умы. Когда же мой черед придет, тогда надобно будет – разумеется, постепенно – подготовить нацию к тому, чтобы избрала она своих представителей и приняла свободную конституцию, после чего я власть с себя сложу полностью и, если Провидению угодно будет нам способствовать, удалюсь в какой-нибудь тихий уголок, где заживу спокойно и счастливо, видя благоденствие моей отчизны и зрелищем сим наслаждаясь…»

В записке «О состоянии нашей конституции», составленной в мае 1802 года, Павел Александрович объясняет необходимость конституции, обрисовывает ее структуру и касается ряда других важных вопросов. По его представлениям, конституция должна была состоять из трех частей: установление прав, способ их использования и гарантии их незыблемости. «Она [конституция] есть выраженное в законе признание прав нации и установление способов их осуществления, – пишет граф Строганов. – Незыблемость прав нации должна быть гарантирована, чтобы никакая посторонняя власть не могла воспрепятствовать действию этих прав… если этой гарантии не существует, цель пользования правами… не будет достигнута, и тогда можно сказать, что нет никакой конституции».

Саму конституцию Павел Александрович рассматривал как «закон, определяющий порядок, который следует соблюдать при создании административных законов… который закрыл бы дверь всякому произволу и, следовательно, уменьшил бы зло, могущее произойти от различия способностей тех, кто стоит во главе государства». С принятием конституции торопиться не следовало, сначала граф Строганов предлагал создать четко работающий государственный бюрократический аппарат и провести административную реформу. Он особо подчеркивал, что его проект не означает ограничения самодержавной власти, а дает подданным императора гарантии реализации основных прав и свобод. Для эффективности исполнительной власти Павел Александрович рекомендовал упорядочить и централизовать ее, отдав под руководство какой-то структуры, а не одного человека. Не вдаваясь в излишние подобности, можно сказать, что все предложения графа Строганова были дельными.

К сожалению, «дней Александровых прекрасное начало» оказалось недолгим. Император Александр I, как писал великий князь Николай Михайлович, которого можно по праву назвать «главным историком из дома Романовых», «никогда не был реформатором, и в первые годы своего царствования он был консерватором более всех окружавших его сановников». Нерешительность императора не была секретом для Павла Александровича, который ее «понимал лучше всех и наиболее успешно боролся с нею». Из сохранившихся в строгановском архиве протоколов заседаний Негласного комитета становится ясно, что Павел Александрович был наиболее прогрессивным или самым радикальным членом этого органа. В частности, предвосхищая события отдаленного будущего, Павел Строганов выступал за отмену крепостного права и убеждал императора в том, что «дворян нечего бояться». По мнению Павла Александровича, опасность для государства заключалась не в освобождении крестьян, а в удержании их в крепостном состоянии… Но, как писал Павел Александрович Николаю Новосильцеву, «государь впадал в нерешительность и в результате получалось нечто «вялое и трусливое».

В конце 1803 года Негласный комитет прекратил свою работу, правда, все его члены сохранили расположение императора. Александру надоело играть в реформатора, тем более что четкого и продуманного далеко вперед плана реформ у него не было, а без этого не стоило и начинать. Император нашел себе новое амплуа – спасителя Европы от Наполеона Бонапарта. Дело закончилось сражением при Аустерлице[50], в котором французы разгромили более многочисленно союзное русско-австрийское войско. Продолжив войну с Наполеоном при поддержке Пруссии, Великобритании, Швеции и Саксонии, Александр снова потерпел поражение и в середине 1807 года был вынужден подписать с французским императором мирный договор, по которому бывшие враги стали союзниками (как показала жизнь – ненадолго). Граф Строганов был свидетелем аустерлицкого разгрома и, возможно, именно тогда, под впечатлением увиденного, вознамерился перейти на военную службу, но пока что ему пришлось отправиться в Лондон, где он с февраля по середину мая 1806 года был помощником российского посла графа Семена Воронцова. После ухода Воронцова в отставку Павел Александрович занял его место и продолжил начатую им подготовку русско-британского союза против Наполеона. Министром иностранных дел в то время был Адам Чарторыйский, но в июне 1806 года он подал в отставку, и Александр назначил вместо него барона Андрея Будберга, с которым у Павла Александровича отношения, что называется, не сложились. Кроме того, Павлу Александровичу не нравились перемены как во внешней, так и во внутренней политике императора Александра, либерализм которого таял буквально на глазах. Дошло до того, что Павел Александрович решил оставить не только службу, но и Россию. «Я решился не возвращаться в Россию, – писал он писал жене из Лондона. – Останусь здесь, уеду в Индию или Америку, но не возвращусь в Россию». Однако же пришлось вернуться по настоянию императора, желавшего назначить Павла Александровича на должность вице-министра иностранных дел. От назначения граф Строганов отказался – если уж ему не хотелось работать под началом барона Будберга в далеком Лондоне, то в Петербурге и подавно.

Надо сказать, что в личной жизни Павлу Александровичу повезло гораздо больше, чем его отцу, точнее, в отличие от отца ему-то повезло. Судя по многочисленным дошедшим до нас письмам, а также по отсутствию каких-либо слухов пикантного характера в мемуарах современников, Павел Александрович с Софьей Владимировной жили в ладу. У них родилось пятеро детей – сын и четыре дочери. Сыну Александру выпала несчастливая доля пасть в расцвете лет на поле брани, а вот дочери повыходили замуж, причем вторая дочь, Наталия Павловна, вышла замуж за своего четвероюродного брата барона Сергея Григорьевича Строганова-второго.

До 1807 года за Павлом Александровичем не замечали ничего странного, ну разве что дома, под настроение, он мог усесться обедать за один стол со слугами, демонстрируя свою приверженность принципу всеобщего равенства. Эту причуду Павел Александрович сохранил до конца своей жизни, и о ней, в частности, писал в своих мемуарах его зять Сергей Григорьевич. Но в марте 1807 года Павел Александрович поразил всех, в том числе и императора Александра, тем, что при своих чинах и сенаторстве (пожаловано в сентябре 1802 года) поступил волонтером к атаману Донского казачьего войска Матвею Платову, основателю Новочеркасска. В военной кампании 1807 года, известной под названием Войны четвертой коалиции, атаман Платов командовал всеми казачьими частями действующей армии.

На этом реформаторская деятельность Павла Александровича завершилась – он полностью удалился от политики, но сумел сохранить расположение государя (расположение без доверия, если выражаться точнее). Участие в Войне четвертой коалиции стало для Павла Строганова продолжением той англофильской политики, которую он проводил на дипломатической службе не только по долгу, но и по зову души. Наполеона Бонапарта граф Строганов считал душителем свободы и жестоким завоевателем, загребавшим своими руками все территории, до которых можно было дотянуться, а Британию рассматривал как главного союзника России в борьбе с Корсиканским дьяволом[51]. Заодно военная служба стала для него формой эскапизма – коль он не мог служить отечеству своему на гражданской службе, то послужил ему на поле брани.

Если граф Александр Сергеевич Строганов занимался благотворительностью, так сказать, в частном порядке, помогая конкретным людям, то его сын стремился облагодетельствовать всю Россию посредством реформ, идеи которых были впитаны им во Франции. Увы, не сложилось, да, собственно, и не могло сложиться в условиях того времени…

Разумеется, столь высокопоставленному человеку, как граф Строганов, следовало начинать военную службу на должности, хоть отчасти соответствующей его положению. Атаман Платов отдал под командование Павла Александровича один из казачьих полков. За доблесть, проявленную в мае 1807 года в сражении у реки Алле, граф Строганов был награжден орденом Святого Георгия третьей степени. «Ни высокая порода, ни полученные пред неприятелем раны не дают право быть пожалованным сим орденом: но дается оный тем, кои не только должность свою исправляли во всем по присяге, чести и долгу своему, но сверх того отличили еще себя особливым каким мужественным поступком, или подали мудрые, и для Нашей воинской службы полезные советы… – говорилось в статуте ордена. – Сей орден никогда не снимать: ибо заслугами оный приобретается». С учетом содеянного Павлом Александровичем, его сразу наградили орденом третьей степени, минуя низшую четвертую степень. В высочайшем указе о награждении от 22 августа 1807 года говорится: «В воздаяние отличного мужества и храбрости, оказанных в сражении 24‑го мая против французских войск, где по собственной воле находился при легких войсках, командуемых генерал-лейтенантом Платовым и, имея под своим начальством полки Атаманский и генерал-майора Иловайского 5‑го, при сближении войск к реке Алле, переправясь с ними через оную вплавь, ударил на неприятеля в тыл, причем положил знатное число на месте и взял в плен 47 офицеров и 500 нижних чинов; после того, усмотрев следовавший неприятельский обоз, отправил туда отряд казаков, которые истребили прикрытие, простиравшееся до 500 человек, и вслед за ним атаковал с полком Иловайского неприятельскую пехоту в д. Бруцваль, откуда вытеснил оную и обратил в бегство». Сказанное можно дополнить отрывками из двух рапортов императору Александру. Вот что пишет главнокомандующий русскими войсками генерал Леонтий Беннигсен: «Граф Строганов оказал вчера отличный подвиг с Атаманским казачьим полком, который генерал-лейтенант Платов отдал под его начальство: перейдя вплавь реку Алле, он мгновенно атаковал неприятеля, разбил его, положил на месте, по крайней мере 1000 человек, и взял в плен 4 штаб-офицеров, 21 офицера и 360 рядовых». Атаман Платов излагает ход событий несколько иначе: «Граф Строганов, усмотрев довольное количество неприятельского обоза, приказал отрядить из Атаманского полка четыре сотни при есауле Евсееве, которые, сделавши удар на находившегося у прикрытия обоза неприятеля, бывшего не менее 500 человек, покололи его на месте, а оставшихся взяли в плен; вместе с тем и весь обоз достался нам в добычу, в числе коего был обоз и канцелярия маршала Нея».

Не только в рапорте атамана Платова, но и в других документах говорится о том, что в тот день (24 мая 1807 года по старому стилю) казаки захватили обоз наполеоновского маршала Мишеля Нея. Однако же в одном из описаний семейных реликвий Строгановых говорится, что в библиотеке усадьбы Марьино хранился полковой знак 146‑го французского полка, мундир черного сукна, треугольная шляпа с белым плюмажем и золотым позументом и красный кожаный футляр от жезла маршала Луи-Николя Даву. Медная табличка на шкафу, в котором находились трофеи, сообщала, что все они были добыты Павлом Александровичем Строгановым в 1807 году в сражении при Алле. А сам жезл маршала Даву, как известно, хранится в Казанском соборе…

Начнем с жезла. В Казанском соборе действительно находится жезл маршала Даву. В описании «Трофеи войн 1812–1813–1814 годов, хранящиеся в Казанском соборе», опубликованном в 1909 году генерал-майором Александром Геккелем, этот экспонат представлен следующим образом: «Жезл длиною в 50 сант. и диаметром в 4 сант., обит лиловым бархатом с вышитыми золотыми орлами, в четыре ряда, по восьми штук в каждом; на конечностях жезла имеются два кольца, из коих на верхнем выгравирована латинская надпись: Terror belli. Decus pacis[52]; а на нижнем: Louis Nicolas Davout nommе par l’Empereur Napolеon Marеchal de l’Empire, le 29 Florеal, an XII[53]». На информационной табличке указано, что жезл был взят в числе прочих трофеев неприятеля в сражении под Красным 5 (17) ноября 1812 года, за которое командовавший русскими войсками генерал-фельдмаршал Михаил Илларионович Кутузов получил титул Князя Смоленского, а атаман Платов – графское достоинство. В Казанский собор эти трофеи были помещены, поскольку собор стал храмом-памятником Отечественной войны 1812 года.

И вот еще одно важное уточнение – 146‑й французский полк линейной пехоты был сформирован только в 1813 году, так что в 1807 году его полковой знак никак не мог попасть к Павлу Строганову. Скорее всего, трофеи, упомянутые в описании семейных строгановских реликвий, были из числа тех, которые по каким-то причинам не стали выставлять Казанском соборе в числе прочих. Принимая во внимание тесную связь рода Строгановых с Казанским собором, не следует удивляться тому, что «бесхозные» трофеи оказались в фамильной коллекции. Что же касается путаницы с Неем и Даву, то ее виновником стал великий князь Николай Михайлович, автор трехтомной биографии Павла Александровича Строганова: «Канцелярия маршала Даву, его шляпа и футляр маршальского жезла – доныне сохраняются у потомков графа Строганова; самый жезл, как известно, находится в Казанском соборе». Один сказал – и все начали повторять, а от многократного повторения вымысел приобретает вид правды…[54]

В ноябре 1807 года Павел Строганов официально перешел на военную службу (уже не волонтером) и месяцем позже был переименован в генерал-майоры. В начале 1808 года Павел Александрович был назначен командиром лейб-гвардии Измайловского полка, бывшего по старшинству третьим пехотным полком русской гвардии после Преображенского и Семеновского. Сидеть без дела не приходилось – не успеешь закончить со шведами, как приходится воевать с турками, а там и Наполеон нагрянул… Во время Бородинского сражения генерал-адъютант Строганов командовал Первой гренадерской дивизией, действовавшей в районе Утицкого кургана. За отличие в сражении он был произведен в генерал-лейтенанты.

В ноябре 1812 года, после сражения под Красным, Павел Строганов был отправлен на лечение домой, в Петербург, – он страдал чахоткой, и жизнь в походных условиях вызвала обострение заболевания. К тому времени граф уже был распорядителем семейного состояния, которое досталось ему от отца не в самом лучшем виде. Александр Сергеевич жил на широкую ногу, щедро жертвовал на благотворительность, не жалел денег на пополнение своих коллекций и спонсировал многие начинания, главным из которых стал Казанский собор… В результате он оставил после себя долгов на умопомрачительную сумму в три миллиона рублей. Вроде бы Павел Александрович собирался раздобыть средства для расплаты с долгами у лондонских банкиров под заклад своих пермских заводов, но в итоге деньгами его ссудил Государственный заемный банк, учрежденный в 1786 году по указу Екатерины Второй. Дворянам банк выдавал под населенные имения ссуды на 20 лет под 5 % годовых с условием ежегодного погашения трех процентов оставшегося долга. В принципе, Павел Александрович мог бы продать часть своих имений и рассчитаться с кредиторами сразу (на жизнь ему и семейству осталось бы с лихвой), но он считал дробление имущества непозволительным. В 1817 году, незадолго до кончины, Павел Строганов составил майоратный акт, по которому все его имущество в Пермском, Оханском, Соликамском, Кунгурском и Екатеринбургском уездах Пермской губернии (всего около сорока шести тысяч душ мужского пола), а также в Балахнинском уезде Нижегородской губернии и в Петербурге и его уезде, во избежание дробления между четырьмя дочерьми-наследницами вошли в общий состав под видом нераздельного имения. В августе того же года, спустя два месяца после смерти Павла Александровича, майоратный акт был утвержден высочайшим указом «в знак уважения, отличного усердия и преданности» и «равно в награду услуг и ревности, оказанной им и его предками российскому престолу». Согласно императорскому указу во владение нераздельным имением сначала вступала супруга покойного графа, а затем – старшая дочь, к мужу которой переходил графский титул. Также в указе отмечалась обремененность строгановского имения «немаловажными казенными долгами», ввиду чего графине Софье Владимировне Строгановой «не в пример будущим владетелям нераздельного имения» с разрешения Сената позволялось «закладывать часть из нераздельного имения в казенные места на соразмерные их нуждам суммы».

Уже в начале 1813 года, почувствовав себя значительно лучше, Павел Александрович вернулся на военную службу, взяв с собой единственного сына Александра, которому тогда было восемнадцать лет. В «Битве народов» под Лейпцигом в октябре 1813 года под Александром Павловичем была убита лошадь, что считалось дурным предзнаменованием. Предзнаменование сбылось спустя пять месяцев, в марте 1814 года, когда Александр Павлович пал на поле брани близ Краона. «Юноша храбрый и милый граф Строганов тут же жизнь свою положил и многие другие офицеры», – говорилось в рапорте генерала от инфантерии Фабиана Остен-Сакена командующему объединенной русско-прусской армией генерал-лейтенанту Михаилу Барклаю де-Толли.

«Слыхали ли вы уже, милый друг, о случившемся несчастье? – писал Адам Чарторыжский Николаю Новосильцеву. – Бедный Александр Строганов убит почти на глазах своего отца, который в полном отчаянии. Что будет с бедной графиней Софьей Владимировной? Выдержит ли она этот ужасный удар? Редко что-либо меня так огорчало. Император хочет послать Строганова в Петербург; это было бы самое лучшее. Несчастие этого семейства ужасно; несчастье, которое постигло таких друзей, как эти, надрывает сердце…»

Гибель единственного сына подкосила Павла Александровича – болезнь его обострилась, и с каждым днем состояние несчастного графа становилось все хуже и хуже… Чахотку в то время пытались лечить пребыванием в теплом климате, что облегчало состояние, но не могло дать полного исцеления. Следуя в Лиссабон на борту фрегата «Святой Патрикий», Павел Строганов скончался в июне 1817 года, когда корабль находился близ Копенгагена… В поездке его сопровождали супруга, ее брат Дмитрий Владимирович и племянник – барон Александр Григорьевич Строганов. Чувствуя, что дни его сочтены, Павел Александрович настоял на том, чтобы Софья Владимировна сошла на берег и в последний час при нем оставался только племянник.

Иногда так и подмывает вырвать листы из книги бытия и переписать историю заново, чтобы достойные люди смогли воплотить свое предназначение и полностью реализовать свой великий потенциал. Но Мать-История не терпит исправлений и не знает сослагательного наклонения, так что нам остается только помнить и чтить…

Павел Александрович Строганов – человек, который мог бы принести много пользы своему отечеству, но принес ровно столько, сколько позволило время, в котором ему довелось жить. Una hirundo ver non facit, – говорили древние римляне, «Одна ласточка весны не делает». Это так, но без первой ласточки не будет никакой весны…