Не все же о людях, старающихся ради пользы отечества своего, рассказывать. Прожигателям жизни, «испытывающим веселье небытия»[83], тоже нужно толику внимания уделить, чтобы впечатление о роде Строгановых было полным. Ну и вообще, прожигать жизнь тоже нужно уметь, чтобы вышло и ярко, напоказ, и приятно для себя самого…

Григорий Александрович Строганов родился в июне 1824 года. Крестным отцом его был император Александр Первый, а крестной матерью – графиня Мария Григорьевна Разумовская, урожденная княжна Вяземская. И коль уж у нас зашел разговор о прожигателях жизни и о нравах высшего света, то историю Марии Григорьевны обойти вниманием никак невозможно, уж очень она показательна… На рубеже XVIII и XIX веков в семнадцатилетнем возрасте Мария Григорьевна была выдана замуж за князя Александра Николаевича Голицына, а тот проиграл свою жену в карты (да, представьте!) влюбленному в нее графу Льву Кирилловичу Разумовскому. Скандал – княжну из дома потомков Рюрика проиграли в карты, словно крепостную девку! – поспособствовал разводу, получить который в те времена было ох как непросто. Считается, что история Марии Григорьевны легла в основу поэмы Михаила Юрьевича Лермонтова «Тамбовская казначейша»:

В 1843 году Григорий Александрович окончил Пажеский корпус, элитное учебное заведение, изначально готовившее пажей для императорского двора, а впоследствии – кадровых лейб-гвардейских офицеров. «Корпус сей есть совокупно таковое воинское установление, где благородное юношество чрез воспитание приуготовляется к воинской службе строгим повиновением, совершенною подчиненностью и непринужденным, но добровольным выполнением должностей своих, – говорилось в уставе, введенном в действие в октябре 1802 года, при реформировании корпуса. – Будущее счастие и слава сих молодых дворян зависит от упомянутых обстоятельств». Согласно принятым в 1829 году правилам, просить императора о зачислении малолетних сыновей в пажи могли лица первых четырех классов, а с 1837 года – первых трех. Также это право предоставлялось титулованным дворянам и потомственным дворянам знатных родов, чьи предки во время переписи XVI–XVII веков были занесены в списки, называемые «столбцами» (столбовым дворянам). Впрочем, для особо отличившихся родителей император мог сделать исключение…

Сергей Соловьев, не испытывавший никакого пиетета ни к Пажескому корпусу, ни к семейству Александра Григорьевича Строганова, дал Григорию следующую характеристику: «Очень похожий на мать, не имел в себе ничего строгановского: живой, болтун, шумиха, крепко пуст, с кадетским образованием, красив, строен, но глаза ужасные, свинцовые, большие».

Службу свою Григорий Александрович начал корнетом Конной гвардии. В 1852 году, уже в капитанском чине, он был назначен адъютантом военного министра и председателя Государственного совета генерала от кавалерии князя Александра Чернышева. В 1855 году, в качестве командира батальона Второго Малороссийского казачьего полка, Григорий Строганов принимал участие в Крымской войне. Впоследствии в чине шталмейстера он занимал должность вице-президента Конюшенной конторы, ведавшей расходами государственных (т. н. «ассигнованных») конских заводов. Служба была почетной, придворной, но ничего особенного собой не представляла. В последние десять лет своей жизни – с 1869 по 1878 год – Григорий Александрович состоял попечителем при светлейшем князе Георгии Максимилиановиче Романовском, шестом герцоге Лейхтенбергском. В 1870 году граф Строганов получил чин тайного советника, соответствовавший по классу имевшемуся у него чину шталмейстера… Вот, собственно, и вся карьера – никакого сравнения с послужным списком отца или дяди Сергея Георгиевича. Вдобавок должность попечителя при Георгии Максимилиановиче была чистейшей синекурой, поскольку официально тот приходился Григорию Александровичу пасынком, а если верить ходившим в обществе слухам, то сыном. Председатель Русского исторического общества Александр Половцов высказывался о Георгии Максимилиановиче следующим образом: «Он был дураком в полном смысле слова и притом набитый чванством, лишенным всякого основания, но исходящим более всего из преследующей его мысли, что, как всем известно, он – сын Григория Строганова».

На акварельном портрете работы придворного художника Владимира Гау изображен красавец-офицер, подполковник (три звездочки на эполетах) и адъютант (аксельбанты). Высокий лоб, прямой нос, волевой подбородок, усы вразлет, на груди – орден Святой Анны третьей степени…[84] Герой, истинный герой! Разве можно в такого не влюбиться? Вот и великая княжна Мария Николаевна не устояла перед чарами…

Старшая дочь императора Николая Первого вообще была увлекающейся натурой. В канун своего восемнадцатилетия она познакомилась с герцогом Максимилианом Лейхтенбергским, внуком императрицы Жозефины де Богарне, первой жены Наполеона Бонапарта, и влюбилась настолько, что решила выйти за него замуж. И что удивительно – Николай Первый разрешил, хотя подобный брак императорской дочери не сулил дому Романовых никаких дипломатических выгод. Но Мария Николаевна была любимицей отца, на которого походила не только внешностью, но и характером. Вполне возможно, что поначалу отец был против, но дочь настояла на своем, и в июле 1839 года влюбленные обвенчались в Большой домовой церкви Спаса Нерукотворного Зимнего дворца, а затем их брак благословил католический священник, так как жених был и остался католиком. Не обошлось и без скандала – торжество не почтили своим присутствием родственники жениха и представители родственных Романовым европейских домов.

Полковник Фридрих Гагерн, входивший в свиту племянника Николая Первого голландского принца Александра Оранского, пишет в дневнике своего путешествия по России: «Он[85] заметил: “Ваш принц поздно приехал, ему следовало бы приехать к бракосочетанию великой княгини Марии. Государю очень неприятно, что к этому торжеству не явился ни один из принцев родственных домов; он это поставил бы очень высоко также и потому, что этот брак находил оппозицию в самой России и не нравился иностранным дворам”. Я отвечал: “Принц Александр не мог бы уехать от свадьбы своего брата, которая была одновременно со свадьбой герцога Лейхтенбергского”. В подобном же роде после говорили со мной совершенно откровенно другие придворные лица, например князь Николай Долгорукий».

Николай Первый пожаловал Максимилиану титул Его Императорского Высочества, а потомкам Максимилиана и Марии Николаевны даровал титул и фамилию князей Романовских. Для проживания супружеской четы предназначался построенный к 1845 году на Исаакиевской площади Мариинский дворец. Другой дворец, превосходивший Мариинский своим великолепием, был возведен в петергофской мызе Сергиевка. «Дворец великой княгини Марии Николаевны был поистине волшебным замком благодаря щедрости императора Николая к своей любимой дочери и вкусу самой великой княгини, сумевшей подчинить богатство и роскошь, которыми она была окружена, разнообразию своего художественного воображения…» – пишет о Мариинском дворце в своих воспоминаниях фрейлина Анна Федоровна Тютчева, дочь знаменитого поэта. Казалось, что впереди супругов ждет безоблачная и счастливая жизнь в любви и богатстве, но далеко не всё, что кажется, имеет обыкновение сбываться…

Читаем Тютчеву дальше. «Это была, несомненно, богатая и щедро одаренная натура, соединявшая с поразительной красотой тонкий ум, приветливый характер и превосходное сердце, – пишет она о Марии Николаевне, – но ей недоставало возвышенных идеалов, духовных и умственных интересов. К несчастью, она была выдана замуж в возрасте семнадцати лет за принца Лейхтенбергского, сына Евгения Богарнэ, красивого малого, кутилу и игрока, который, чтобы пользоваться большей свободой в собственном разврате, постарался деморализовать свою молодую жену. В общественной среде петербургского высшего света, где господствуют и законодательствуют исключительно тщеславие, легкомыслие и стремление к удовольствиям, деморализация нетрудное дело. В этом мире, столь наивно развращенном, что его нельзя даже назвать порочным, среди жизни на поверхности, жизни для внешности, нравственное чувство притупляется, понятия добра и зла стираются, и вы встречаетесь в этих сферах со своеобразным явлением людей, которые, при всех внешних признаках самой утонченной цивилизации, в отношении кодекса морали имеют самые примитивные представления дикарей. К числу таковых принадлежала и великая княгиня… Ум великой княгини был живой и веселый, она умела вести беседу и явно старалась напускной простотой и фамильярностью заставить своих собеседников чувствовать себя свободно. Но на меня, по крайней мере, эта непринужденность по заказу никогда не действовала благоприятно. Наоборот, фамильярность великой княгини стесняла меня больше, чем несколько холодная и полная достоинства сдержанность цесаревны. Хорошо, когда великие мира сего забывают на время свое величие, если они могут искренно это сделать, но они никогда не должны притворяться, что забывают его; иначе это создает фальшь, которая тотчас же отражается на окружающих. Вот мысли, внушенные мне обращением великой княгини Марии Николаевны, с которой я никогда не могла разговаривать непринужденно, несмотря на все ее усилия поднять меня на уровень с собой».

Вне всякого сомнения, Анна Федоровна относилась к Марии Николаевне пристрастно, но в ее воспоминаниях есть много интересных деталей. Да и вообще любые мемуары в той или иной степени являются пристрастными, поскольку пишутся они не роботами, а живыми людьми. Можно сравнить развернутую характеристику фрейлины Тютчевой с той, что дал Марии Николаевне Фридрих Гагерн: «Великая княгиня Мария Николаевна, супруга герцога Лейхтенбергского, мала ростом, но чертами лица и характером – вылитый отец. Профиль ее имеет большое сходство с профилем императрицы Екатерины в годы в ее юности. Великая княгиня Мария – любимица отца, и полагают, что в случае кончины императрицы она приобрела бы большое влияние… Великая княгиня Мария Николаевна обладает, конечно же, многими дарованиями, равно как и желанием повелевать; уже в первые дни замужества она приняла в свои руки бразды правления». Читаешь Тютчеву – и перед глазами встает живой образ великой княгини, а при чтении Гагерна подобного волшебства не происходит, не так ли?

По свидетельству современников, в браке Мария Николаевна вела себя весьма свободно (некоторые даже используют слово «возмутительно»): молва приписывала ей романы с разными людьми, в числе которых, в частности, были известные ловеласы князь Александр Барятинский и Андрей Карамзин, старший сын известного историка Николая Карамзина. Но главной любовью великой княжны стал Григорий Строганов, роман с которым, как принято считать, начался в 1851 году. Герцог Лейхтенбергский к тому времени тяжело болел чахоткой, и было ясно, что жизнь его близится к концу, наступившему в ноябре 1852 года. Выждав положенный годичный траур, Мария Николаевна обвенчалась с Григорием Александровичем…

История любви великой княжны и гвардейского капитана заслуживает воплощения в мелодраматическом сериале, и очень удивительно, что такой сериал до сих пор не снят (киношники, ау!). «Не без неприятного изумления можно было открыть в ней наряду с блестящим умом и чрезвычайно художественными вкусами глупый и вульгарный цинизм, – продолжает метать стрелы в Марию Николаевну Анна Тютчева. – Мне кажется, однако, что, несмотря на сплетни, которые она вызывала, цинизм ее проявлялся скорее в словах и манерах, чем в поведении. Доказательством служит настойчивость, с которой она стремилась урегулировать браком свои отношения к гр. Строганову, с которым она тайно повенчалась тотчас после смерти герцога Лейхтенбергского, хотя этот брак подвергал ее настоящей опасности, если бы он стал известен ее отцу. Император Николай имел достаточно высокое представление о своем самодержавии, чтобы в подобном случае насильственно расторгнуть брак, послать гр. Строганова на верную смерть на Кавказ и заточить свою дочь в монастырь. К счастью, он никогда не подозревал о событии, которое навсегда оттолкнуло бы его не только от любимой дочери, но также и от наследника и наследницы, которые содействовали этому браку. Говорят, что бракосочетание состоялось в домовой церкви г-жи Потемкиной».

Давайте по порядку. «Император Николай… никогда не подозревал о событии»? И это сказано о правителе, стремившемся к максимальному личному контролю надо всем, происходившем в его государстве? Автор этой книги скорее склонен поверить в то, что Николай Первый умел летать, чем в то, что мимо императора мог пройти брак его любимой дочери… В самом деле – в свете об этом знали, стало быть, знали и в Третьем отделении Собственной Его Императорского Величества канцелярии, созданном Николаем в июле 1826 года. От Третьего отделения и его главноуправляющего графа Алексея Федоровича Орлова не могло укрыться ничего. И разве мог граф утаить от императора известие о браке его дочери? Ай, не смешите! Такого не могло быть, потому что такого не могло быть никогда!

Логика рисует в воображении следующий диалог между дочерью и отцом:

– Я люблю графа Григория Строганова и хочу быть его женой!

– Хм! Раз уж хочешь, то пусть будет по-твоему, но изволь соблюдать приличия и не выставлять свои чувства напоказ!

Согласно официальной версии, Николай Первый о втором браке Марии Николаевны осведомлен не был, а содействовали заключению этого союза наследник престола Александр Николаевич и его супруга Мария Александровна. «Тайное» (кавычки здесь более чем уместны) венчание состоялось в усадьбе подруги и наперсницы Марии Николаевны Татьяны Борисовны Потемкиной, урожденной княжны Голицыной. Усадьба эта находилась не где-то в глуши, а в Гостилицах, близ Ораниенбаума…

«Теперь уже начинают громко говорить о том, что великая княжна Мария Николаевна обвенчана с графом Строгановым, – пишет в своих воспоминаниях один из светских львов того времени князь Дмитрий Александрович Оболенский. – Я слышал об этом еще в прошлом году, в то время, когда свадьба эта действительно совершилась, но не вполне доверял этому слуху, впрочем, сам Строганов вскоре своим поведением убедил меня в справедливости слуха. Он всегда был, что называется, кутила и таскался по всем публичным местам, везде имея приятелей и знакомых; со всеми был на “ты”. Но в год своей женитьбы он, вероятно для отклонений всяких подозрений, вел себя еще распутнее; не было попойки, в которой бы он не участвовал; не было гулянья или танц-класса, в котором бы он не отличался. Говорят, покойный государь не знал об этой свадьбе, что, впрочем, весьма трудно предположить. Не мог он не знать об их любовной связи, и вряд ли решились бы лица, которые обязаны были об этом сказать государю, скрыть от него совершившийся брак. Случайное открытие этой тайны могло бы их уничтожить. Александр Николаевич положительно об этом знал и, говорят, присутствовал при венчании. Татьяна Борисовна Потемкина тоже об этом хлопотала, вероятно, с целью спасти от греха. Что же касается до матери, т. е. императрицы Александры Федоровны, то она действительно о свадьбе не знала, и ей это объявили недавно. Как бы то ни было, а при теперешних обстоятельствах и при наших понятиях о дворе это событие имеет важное значение. Строганов выбран в Полтавскую губернию командиром какого-то вновь формируемого дворянством казачьего полка, отправляется скоро к месту своего назначения.

На то, что покров таинственности вокруг брака великой княжны был условным, намекает и акт, подписанный императором Александром Вторым и императрицей Александрой Федоровной в сентябре 1856 года. «Как второй брачный союз Великой Княгини Марии Николаевны, хотя и получающий ныне по воле Нашей, силу законного, должен, однако же, оставаться без гласности, – говорилось в Акте, – то Ея Императорское Высочество обязывается каждый раз, в случае беременности, удаляться на время родов, от столиц и других мест пребывания Императорской Фамилии. Граф Григорий Строганов может иметь помещение в С[анкт-] Петербургском и загородных дворцах Великой Княгини Марии Николаевны, но не иначе, как по званию причисленного ко Двору Ее [попечителя при Георгии Максимилиановиче]. Он не должен являться с Нею, как супруг Ее, ни в фамильных, ни в иных собраниях Дома или Двора Нашего, а равно и ни в каком публичном месте, и вообще пред свидетелями. Прогулки с Великою Княгинею запросто он может дозволять себе только в собственных садах Ее Высочества: С[анкт-] Петербургском и Сергиевском, но отнюдь не в Петергофском и других Императорских, где они могли бы встречаться с гуляющими или проезжающими и проходящими». Короче говоря, все всё знали, но делали вид, будто никакого «мезальянса» не существует. Да, именно что мезальянса, поскольку великая княжна вышла замуж за человека, предками которого в девятом колене были крестьяне…

«Мария Николаевна беременна и едет со Строгановым, об этой свадьбе хотя официально ничего не объявлено, но уже не делают из этого секрет, в особенности с тех пор, как беременность Марии Николаевны сделалась известной, а сделалась она особенно известною, потому что на балу у английского посланника в Москве ее стало рвать», – пишет князь Оболенский.

Дети от второго брака Марии Николаевны – родившийся в мае 1857 года сын Григорий и родившаяся в 1861 году дочь Елена – носили фамилию Строгановых и графский титул отца. Григорий умер в возрасте двух лет, а Елена вышла замуж за кавалергарда Владимира Шереметева, от которого родила сына и дочь… «Говорят, что Строганов объявил, что никогда не вернется в Петербург, если его положение не будет оформлено, – пишет Анна Тютчева, – что ему надоело видаться с своей женой по спартанской манере». Что ж, императорский акт эту «спартанскую манеру» облегчил не сильно.

Александру Григорьевичу Строганову морганатический брак сына был, что называется, поперек души, и отцовские чувства в данном случае несложно понять. Достоинства роду Строгановых этот брак не прибавлял нисколько, напротив, – бросал на него тень. Толку от подобного «скрытого» родства с домом Романовых не было ровным счетом никакого, оно давало лишь пищу для пересудов и сплетен. Явно не такой судьбы хотел отец для сына, которому после смерти его младшего брата Владимира выпало быть единственным продолжателем рода по мужской линии.

К сожалению, Мария Николаевна не обрела счастья и во втором браке, несмотря на то что он, как и первый, был заключен по любви, да вдобавок наперекор условностям. С 1862 года Мария Николаевна жила во Флоренции, где, по словам военного министра Дмитрия Милютина, «совершенно выделялась из той среды, в которой родилась и выросла… позволяла себе разные эксцентричности, держала себя как простая смертная, тон ее, речи, обращения были крайне развязаны и бесцеремонны, только профиль ее напоминал, что она дочь императора Николая, в последние годы она вдруг сильно опустилась и так исхудала, что трудно было ее узнать». По поводу «опустилась и исхудала» нужно сказать, что вины самой Марии Николаевны в том не было, она имела «букет» серьезных заболеваний, вплоть до хронической сердечной недостаточности, развившейся на фоне диффузного токсического зоба. Скончалась она в феврале 1876 года в Санкт-Петербурге в возрасте пятидесяти шести лет. «Нет возгласов о прискорбном событии, – записал в дневнике министр государственных имуществ Петр Александрович Валуев. – Оно так долго ожидалось, что случившееся не могло произвести никакого сильного впечатления. Завершилась жизнь, обильная светом и тенями. Помню июльский день 1839 года, когда усопшая вел[икая] княгиня стояла перед первым брачным алтарем. Сколько в ней было красоты и грации, сколько было силы в ее державном отце! Как мало предчувствовали будущность! В этой будущности при последовательном ее переходе в настоящее и прошлое сколько разноцветных и разнозначительных глав! Мариинский дворец… затем вторичное, сперва безгласное, потом гласное супружество, странническая жизнь между Петербургом, quarto, Сергиевкой, лихорадочное занятие искусствами, домашние огорчения. Наконец, гробница в Петропавловской крепости…» Тремя днями позже Валуев добавляет: «Процессия совершилась по церемониалу… Сыновья покойной вел[икой] княгини следовали пешком за колесницей. Государь, конечно, был верхом. Из войск были Преображенский полк, конная гвардия и одна батарея… Сонм гражданских сановников был беден и неблистателен…». И еще, спустя два дня: «Гр[аф] Строганов не был ни при перевозе тела почившей вел[икой] княгини, ни при погребении. Он сказал, говорят, что с ее жизнью пресеклось и его отношение к ней. Его дочь также не была ни при том, ни при другом обряде. Про нее рассказывают, что, наперекор судьбе, она тяготится своим именем и, несмотря на свои пятнадцать лет, горячо желала быть высочеством». Заметим, кстати, что «высочеством» Елена Григорьевна Строганова так и не стала.

Рассказы уместнее завершать на мажорной ноте, дабы послевкусие было приятным. «Я всегда находился с Григорием Строгановым в самых дружеских отношениях и могу сказать, что редко на своем веку встречал человека такого благородного и доброго, – пишет в своих воспоминаниях известный литератор граф Владимир Александрович Соллогуб. – Он представлял собою олицетворение того, что французы называют un viveur[86], но в самом изящном смысле. Всегда готовый волочиться за женщинами и кутить, он в то же время всегда был готов оказать услугу товарищу, помочь бедняку, утешить страждущего… В России трудно кого-нибудь удивить способностью осушить почтенное количество бутылок, но едва ли кто-нибудь мог в этом случае перещеголять Григория Строганова. Его попойки сделались в России легендарными; опишу одну из них, рассказанную мне самим Григорием Александровичем. Будучи еще молодым человеком, по делам службы Строганов отправился в прибалтийские провинции и приехал – уже не помню теперь хорошенько – в Ревель или Ригу, – словом, в большой город, где члены тамошнего клуба устроили ему обед. Как только Строганов вошел в залу, члены встретили его самым радушным образом и повели в столовую, где усадили, разумеется, на первое место и стали его угощать.

– Любезный граф, – обратился к Строганову председатель пирушки, – мы знаем, что в России никто так богатырски не пьет, как вы, и потому мы предлагаем вам выпить с каждым из нас по бокалу за ваше здоровье; нас семнадцать человек, следственно…

– С удовольствием, – невозмутимо ответил Григорий Александрович; он знал, что против него между его хозяевами произошло нечто вроде маленького заговора с целью его напоить, и потому приготовился к бою, – с удовольствием, я готов с каждым из вас выпить по бокалу шампанского.

Он встал. Все поднялись за ним. Строганов чокался с каждым из своих «сотрапезников» и до дна осушал свой бокал; стоявший позади его официант немедленно снова наполнял его бокал, и Строганов снова чокался. Когда этот обряд окончился, все уселись на свои места и принялись обедать.

– Господа, – в свою очередь, заговорил Строганов; он был, что называется, “как ни в чем не бывало”, – я исполнил ваше желание; теперь позвольте мне сделать вам маленькое предложение.

– Согласны! заранее согласны, – загудели расходившиеся бароны.

– Я выпил, как вы изволили это видеть, семнадцать бокалов, теперь я предлагаю следующее: каждый из нас должен выпить по семнадцати бутылок шампанского!..

Бароны несколько опешили, но согласились; разумеется, за третьей бутылкой половина из них уже лежала под столом; остальные же, если и бормотали что-то еще о «привилегиях», но так бестолково, что Строганов махнул на них, что называется, рукой, надел фуражку и ушел».

Граф Григорий Александрович Строганов скончался в феврале 1878 года, на пятьдесят четвертом году жизни. Похоронили его в Свято-Троицкой Сергиевой Приморской пустыни[87], находящейся в Стрельне.

«Граф Григорий Александрович Строганов… представлял из себя любопытное явление и пользовался в обществе и при дворе исключительным положением… – вспоминал граф Сергей Дмитриевич Шереметев, чье имя увековечено в названии небесных врат российской столицы[88]. – Это был человек очень способный, умный, энергичный, обладавший необыкновенным даром и уменьем себя держать и необычайным искусством обернуться в сложном своем положении: поправить дело было невозможно, и ему оставалось только примириться с тягостным для него положением и установиться среди многочисленной семьи великой княгини, что и достиг он в совершенстве. Это была широкая русская натура, толковая голова и здравомыслящая, лицом он напоминал портреты Петpa Первого, и тип у него был запорожский. Мать его была Кочубей, и он очень дорожил этим малороссийским происхождением. В нем мало было строгановского, сухого, холодного, на вид претящего. Смуглый, с большими черными усами, у него был орлиный взгляд, густой и звучный голос, он был в зрелых годах ловок и статен, и когда он танцевал мазурку, то это было загляденье… Добрый товарищ и надежный друг, он, я думаю, не имел врагов, кроме самого себя. Всех и каждого подкупал он умом, добродушием и простотою. Он был делец[89] и мог бы быть весьма полезным государственным деятелем, но ото всего отказывался. Его богатая натура требовала широкой, кипучей деятельности, а ему всю жизнь представлялась одна придворная служба, которая не могла его удовлетворить, которую он знал насквозь, со всеми ее темными и неприглядными сторонами. Сам же он неизменно оставался вне всяких дрязг и интриг. Он быстро схватывал и верно определял людей. Ненормальная жизнь, претивший ему мишурный блеск обстановки и недостаток настоящей деятельности развили в нем тот недостаток, который погубил многих русских даровитых людей: он доводил себя до полного истощения и преждевременно скончался от рака в желудке. Его смерть оплакали близкие и друзья, но был ли он при жизни оценен по достоинству? Его смерть была роковою для его дочери, потерявшей в нем действительного руководителя».

Уплетая калачи, ехал парень на печи, прокатился по деревне и женился на царевне…