Современный Российский государственный художественно-промышленный университет имени Сергея Григорьевича Строганова вырос из Рисовальной школы в отношении к искусствам и ремеслам, основанной графом в 1825 году. Эту школу нередко называют «первой в Российской империи», но на самом деле первая светская отечественная рисовальная школа появилась в начале XVIII века при Московской Оружейной палате, а в 1711 году она была переведена в Петербург, где стала числиться при типографии Оружейной канцелярии. В 1724 году Петр Первый основал Академию наук и художеств, ставшую государственным центром художественного образования, а при фабриках и заводах начали появляться художественные школы производственной направленности, например основанная в 1741 году рисовальная школа при Петербургской шпалерной мануфактуре, производившей шпалеры для дворцовых интерьеров, или же рисовальная школа при Императорском фарфоровом заводе…

«Сейчас автор договорится до того, что строгановская школа не очень-то и была нужна, – могут подумать некоторые читатели. – Была же Академия художеств, были заводские рисовальные школы…» Но Академия готовила мастеров «чистого» искусства, а не прикладного. Что же касается производственных рисовальных школ, то их недостатком была узкая направленность, ограничивавшая развитие творческого потенциала учеников. Рисовальная школа в отношении к искусствам и ремеслам стала первым в Российской империи учебным заведением декоративно-прикладного искусства широкого профиля – здесь готовили художников различных направлений, «рабочих» художников. «Рисование – это язык рабочего, – писал Сергей Григорьевич генерал-губернатору Москвы князю Дмитрию Владимировичу Голицыну, – лишь с его помощью ему удается достигнуть той чистоты форм и уверенности в выполнении, без которых ныне искусства и ремесла суть ничто».

Изначально в школе было три класса – приготовительный, в котором изучали основы (геометрию, рисунок, элементы композиции и перспективы и т. п.), класс рисования фигур и животных и класс рисования цветов (узоров) и украшений. Умение создавать узоры и украшения было высшей ступенью мастерства.

По замыслу основателя, в школу предстояло набрать триста шестьдесят учеников, треть которых должны были вносить плату за обучение в размере тридцати рублей в год, а две трети обучались бесплатно и снабжались всеми необходимыми для обучения материалами. Вдобавок всех учеников бесплатно кормили обедами. Главным критерием отбора было наличие художественных способностей, социальное происхождение значения не имело.

Казалось бы, при таких условиях отбоя от учеников не будет, но в первый год учиться в школе пожелали… тридцать четыре человека. «Не видать в обывателях сей столицы того порыва», – с горечью констатировал Сергей Григорьевич, но не забросил своего полезного начинания – Москва, чай, тоже не сразу строилась.

Итак, в 1825 году Сергей Григорьевич Строганов – второй основал первую в России школу декоративно-прикладного искусства широкого профиля, доступную для представителей всех слоев общества, включая и детей крепостных крестьян. А в 1843 году школа была передана в ведение министерства финансов и стала государственным учебным заведением. За восемнадцать лет Сергей Григорьевич истратил на содержание школы около четырехсот тысяч рублей ассигнациями. Средства позволяли графу Строганову содержать школу и дальше, но статус государственного учебного заведения повышал престиж школы и предоставлял больше перспектив для развития.

Фамилия учредителя исчезла из названия заведения после Октябрьской революции, да и само училище едва не кануло в Лету в результате ряда реорганизаций, но в 1945 году возродилось под названием Московского центрального художественно-промышленного училища. В 1992 году историческую справедливость восстановили, преобразовав «безымянное» училище в Московский художественно-промышленный институт имени С.Г. Строганова. Нынешнее название – Российский государственный художественно-промышленный университет имени С.Г. Строганова – учебное заведение получило в 2022 году. Обучение студентов проводится на трех факультетах – факультете дизайна, факультете искусства реставрации и факультете монументально-декоративного и декоративно-прикладного искусства. В июле 2009 года у Благовещенского собора Московского Кремля, возле усыпальницы Строгановых, был установлен бюст с надписью на постаменте: «Граф Сергей Григорьевич Строганов. Дар Московского государственного художественно-промышленного университета им. С. Г. Строганова». По этому поводу можно сказать только одно – лучше поздно, чем никогда…

Сергей Григорьевич Строганов родился в ноябре 1794 года в Петербурге. К тому времени традиция записи дворянских детей на военную службу от рождения уже исчезла – служить начинали смолоду, но не с пеленок, и служили на деле. В октябре 1810 года Сергей Строганов поступил воспитанником в только что созданный Институт Корпуса инженеров путей сообщения, целью которого было «снабдить Россию инженерами, которые прямо по выходе из заведения могли бы быть назначены к производству всех работ в Империи». Правом поступления в институт обладали юноши не моложе пятнадцати лет, здорового телосложения, умеющие говорить и писать по-русски и по-французски. Одновременно с Сергеем в институт поступил и его младший брат Александр. Нужно отдать должное их отцу, Григорию Александровичу Строганову, который готовил своих сыновей к полезной для отечества деятельности инженера, а не записал их в один из столичных лейб-гвардейских полков, хотя и имел такую возможность. При всем уважении к гвардейским офицерам и их многочисленным подвигам нужно признать, что в гвардейской среде молодой человек из богатого и знатного семейства мог стать типичным «прожигателем жизни», блестящим с виду и бесполезным по сути.

Институт Корпуса инженеров путей сообщения был учреждением военным. В июне 1811 года, по окончании первого года обучения (изначально оно было двухгодичным), барон Сергей Строганов «за успехи в науках» был произведен в прапорщики. Спустя год Сергей Григорьевич стал подпоручиком, а чин поручика получил в конце 1812 года за отличие в военной кампании, а именно – в Бородинском сражении. А за отличие в Битве народов под Лейпцигом в октябре 1813 года Сергей Григорьевич был произведен в капитаны – похвальнейшее начало военной карьеры, когда чины добываются не на дворцовом паркете, а на полях сражений! Надо сказать, что в рядах действующей армии, отражавшей нашествие французов, оказалось большинство воспитанников Института Корпуса инженеров путей сообщения, в том числе и младший брат Сергея Григорьевича Александр.

Войну Сергей Строганов закончил весной 1814 года в Париже, где впервые всерьез приобщился к искусству, знакомясь с художественными сокровищами из числа трофеев наполеоновской армии. Вскоре после возвращения домой, в июне 1815 года, капитан Строганов был произведен в поручики гвардии[68] и назначен адъютантом к генералу от кавалерии барону Фердинанду Винцингероде, командиру лейб-гвардии Литовского полка… Волею судеб инженерная карьера Сергея Строганова не сложилась, он пошел по военной стезе – штабс-ротмистр лейб-гвардии Гусарского полка, адъютант начальника Главного штаба генерал-лейтенанта князя Петра Волконского, ротмистр, флигель-адъютант… В начале 1823 года Сергей Григорьевич был произведен в полковники. Ему тогда шел двадцать девятый год.

В начале 1818 года Сергей Григорьевич женился на своей четвероюродной сестре, графине Наталии Павловне Строгановой, и получил в этом браке графское достоинство, которое его отец и брат обрели только в конце 1825 года. А после кончины Наталии Павловны, наступившей в 1872 году, Сергей Григорьевич стал владельцем Пермского неделимого имения, которое впоследствии перешло к его внуку Сергею Александровичу, последнему представителю славного рода Строгановых (ему будет посвящена пятнадцатая, заключительная глава нашего повествования).

Сергей Григорьевич обладал качествами, способствовавшими переводу его военной карьеры в русло государственной службы: умом, хорошим происхождением, прекрасным образованием – и, что особенно важно, он не запятнал себя членством в тайных обществах (да, после выступления декабристов это качество ценилось выше прочих и двигало карьеру вперед). Первым опытом государственной службы для графа Строганова стало членство в Комитете устройства учебных заведений, основанном в мае 1826 года при Министерстве народного просвещения и просуществовавшем до марта 1850 года. Задачей комитета являлись подготовка и осуществление реформы народного образования. Граф Строганов состоял членом комитета до 1835 года, совмещая эту обязанность с другими – с участием в Русско-турецкой войне 1828–1829 годов, по итогам которой он был произведен в генерал-майоры свиты его императорского величества Николая Первого, а также с пребыванием в должности временного военного губернатора в Риге, а затем в Минске. Весной 1831 года, когда в Ригу пришла холера, граф заслужил доверие горожан действиями, направленными на борьбу с этой страшной болезнью.

Без какого-либо преувеличения главное, хотя и не самое высокое по должности назначение в своей жизни граф Строганов получил в июле 1835 года, когда стал попечителем Московского учебного округа и Московского университета. В дореволюционной России «попечителем» называлось должностное лицо, руководившее сетью учреждений какого-либо ведомства, чаще всего – Министерства просвещения. Иными словами, граф, хорошо зарекомендовавший себя в должности военного губернатора, возглавил второй по значимости учебный округ империи вместе с университетом.

Должность попечителя Сергей Григорьевич занимал на протяжении двенадцати лет, до 1847 года, заслужил уважение общества и оставил о себе добрую память. Не все шло гладко, не всегда удавалось принимать правильные решения, но граф был прямодушен, честен и искренне болел душой за порученное ему дело.

«На место князя Сергея Михайловича [Голицына, попечителя Московского учебного округа] поступил граф Сергей Григорьевич Строгонов, – писал в автобиографическом романе-хронике «Былое и думы» Александр Иванович Герцен, один из первых отечественных революционных демократов. – Понятия Строгонова, сбивчивые и неясные, были все же несравненно образованнее. Он хотел поднять университет в глазах государя, отстаивал его права, защищал студентов от полицейских набегов и был либерален, насколько можно быть либеральным, нося на плечах генерал-адъютантский “наш” с палочкой внутри[69] и будучи смиренным обладателем строгоновского майората. В этих случаях не надо забывать la difficulté vaincue[70].

– Какая страшная повесть Гоголева “Шинель”, – сказал раз Строгонов Е. К[оршу][71], – ведь это привидение на мосту тащит просто с каждого из нас шинель с плеч. Поставьте себя в мое положение и взгляните на эту повесть.

– Мне о-очень т-трудно, – отвечал К[орш], – я не привык рассматривать предметы с точки зрения человека, имеющего тридцать тысяч душ.

Действительно, с такими двумя бельмами, как майорат и “наш” с палочкой, трудно ясно смотреть на Божий свет, и граф Строгонов иногда заступал постромку, делался чисто-начисто генерал-адъютантом, т. е. взбалмошно-грубым, особенно когда у него разыгрывался его желчный почечуй[72], но генеральской выдержки у него недоставало, и в этом снова выражалась добрая сторона его натуры. Для объяснения того, что я хочу сказать, приведу один пример.

Раз кончивший курс казенный студент, очень хорошо занимавшийся и определенный потом в какую-то губернскую гимназию старшим учителем, услышав, что в одной из московских гимназий открылась по его части ваканция младшего учителя, пришел просить у графа перемещения. Цель молодого человека состояла в том, чтобы продолжать заниматься своим делом, на что он не имел средств в губернском городе. По несчастию, Строгонов вышел из кабинета желтый, как церковная свечка.

– Какое вы имеете право на это место? – спросил он, глядя по сторонам и подергивая усы.

– Я потому прошу, граф, этого места, что именно теперь открылась ваканция.

– Да и еще одна открывается, – перебил граф, – ваканция нашего посла в Константинополе. Не хотите ли ее?

– Я не знал, что она зависит от вашего сиятельства, – ответил молодой человек, – я приму место посла с искренней благодарностию.

Граф стал еще желтее, однако учтиво просил его в кабинет…

Поселившись в 1842 году в Москве, я стал иногда бывать у Строгонова. Он ко мне благоволил, но иногда будировал[73]. Мне очень нравились эти приливы и отливы. Когда он бывал в либеральном направлении, он говорил о книгах и журналах, восхвалял университет и все сравнивал его с тем жалким положением, в котором он был в мое время. Но когда он был в консервативном направлении, тогда упрекал, что я не служу и что у меня нет религии, бранил мои статьи, говоря, что я развращаю студентов, бранил молодых профессоров, толковал, что они его больше и больше ставят в необходимость изменить присяге или закрыть их кафедры…»

Сергей Григорьевич не только занимался административной деятельностью, но и уделял внимание наукам. Он был президентом естественнонаучного Московского общества испытателей природы и председателем Московского общества истории и древностей Российских. Оба эти общества действовали при Московском университете. Граф Строганов не только возглавлял их, но и принимал активное участие в их работе. Естественные науки были близки ему как несостоявшемуся инженеру, а к истории и древностям он имел пламенную страсть. В феврале 1859 года по представлению графа Строганова при министерстве Двора[74] на основе существовавшей с 1850 года комиссии для расследования древностей была учреждена Императорская археологическая комиссия, которую Сергей Григорьевич возглавлял (и спонсировал) до конца своей жизни.

Но вернемся к Московскому университету и Герцену, который тепло отзывался о Сергее Георгиевиче и в своих дневниках. «Был у графа С. Г. Строганова и провел у него часа два, – пишет Герцен в ноябре 1842 года. – Может, я ошибаюсь, может, он имеет особый дар fasciner[75] людей – но я уважаю и люблю его. Доселе из всех аристократов, известных мне, я в нем одном встретил много человеческого… Много неосновательного в том, что он говорит, но, во‑первых, он не всю свою мысль высказывает, во‑вторых, не надобно забывать, что есть уже значительная разница в летах и что он провел свою жизнь в военном стане и в высшей аристократии нашей, которая не отличается особенной современностью образования». Скажем прямо – графу, генералу и сенатору нужно было обладать великими достоинствами, чтобы заслужить подобную похвалу у «разбуженного декабристами» революционера[76].

Не только Герцен, но и другие современники высоко оценивали деятельность графа Строганова на попечительском поприще. «Министерством народного просвещения управлял тогда граф Уваров, единственный, можно сказать, из всего длинного ряда следовавших друг за другом министров, с самого начала нынешнего века, который заслуживал это название и достоин был занимать это место, – вспоминал известный правовед Борис Чичерин, учившийся на юридическом факультете Московского университета в 1845–1849 годах. – Уваров был человек истинно просвещенный, с широким умом, с разносторонним образованием… Он любил и вполне понимал вверенное ему дело… Высокому и просвещенному уму графа Уварова не соответствовал характер, который был далеко не стойкий, часто мелочной, податливый на личные отношения. Государя он боялся как огня; один из его приближенных рассказывал мне, что его трясла лихорадка всякий раз, как приходилось являться к царю с докладом… Он сам говорил… что, управляя министерством, он находился в положении человека, который, убегая от дикого зверя, бросает ему одну за другой все части своей одежды, чтобы чем-нибудь его занять, и рад, что сам, по крайней мере, остался цел… Ниже по уму, но гораздо выше по характеру был тогдашний попечитель Московского университета, граф Сергей Григорьевич Строганов, незабвенное имя которого связано с лучшими воспоминаниями московской университетской жизни. Время его попечительства было как бы лучом света среди долгой ночи. С Уваровым он был не в ладах, потому что не уважал его характера; но сам он занимал такое высокое положение и в обществе, и при дворе, что мог считаться почти самостоятельным правителем вверенного ему округа. Впоследствии я близко знал этого человека и мог вполне оценить его редкие качества. При невысоком природном уме, при далеко недостаточном образовании, в нем ярко выступала отличительная черта людей Александровского времени, – горячая любовь к просвещению. Самые разнообразные умственные интересы составляли его насущную пищу. Страстно преданный своему отечеству, свято сохраняя уважение к верховной власти, он никогда не стремился к почестям и презирал все жизненные мелочи. Любя тихую семейную жизнь, он высшее наслаждение находил в постоянном чтении серьезных книг и в разговорах с просвещенными людьми… Но главная его страсть, к чему у него была прирожденная струнка, была педагогика… Управляя Московским учебным округом, он постоянно посещал гимназии и университет, внимательно слушал самые разнородные уроки и лекции, и при том всегда без малейшего церемониала. Никто его не встречал и не провожал, и мы часто видели, как он среди толпы студентов, никем не сопровождаемый, направлялся в аудиторию, опираясь на свою палку и слегка прихрамывая на свою сломанную ногу. В аудитории он садился рядом со студентами на боковую скамейку и после лекции разговаривал о прочтенном с профессором. Вообще он церемоний терпеть не мог и в частной жизни был чрезвычайно обходителен с людьми, которых жаловал. Зато, если кто ему не нравился или если что-нибудь было не по нем, он обрывал с резкостью старого вельможи, иногда даже совершенно незаслуженно и некстати, ибо он в чужие обстоятельства никогда не входил и вообще мало что делал для людей, имея всегда в виду только пользу дела. Вследствие этого многие, имевшие с ним сношения, его не любили… Но вообще среди всех людей, причастных к университету, и профессоров, и студентов, он пользовался благоговейным уважением… При нем университет весь обновился свежими силами. Все старое, запоздалое, рутинное устранялось. Главное внимание просвещенного попечителя было устремлено на то, чтобы кафедры были замещены людьми с знанием и талантом. Он отыскивал их всюду, и в Москве, и в Петербурге, куда он ездил с целью приобрести для университета подававших надежды молодых людей».

«Гимназия и вообще Московский округ ждали человека для своего преобразования, очищения – и дождались: по просьбе Голицына, он был избавлен от попечительства, и на его место назначен был граф Сергей Григорьевич Строганов, – пишет один из крупнейших дореволюционных отечественных историков Сергей Михайлович Соловьев, профессор кафедры русской истории Московского университета. – Приехал новый попечитель – и, как по свистку в театре, декорации переменились: в классах – порядок, благочиние, тишина; бывало прежде, у некоторых учителей послабее, на передней лавке ученики еще слушали кое-что, на средних – разговаривали, а на задних – спали или в карты играли; теперь кто и не хотел заниматься, сидел тихо и не мешал другим. Главное – ученики и учителя пообчистились, отряхнулись, стали с большим уважением смотреть на себя, на свои занятия. Отчего же это произошло? Оттого, что явился начальник, какого никогда еще не бывало, человек деятельный, хотевший сделать в своем ведомстве всё как нельзя лучше и имевший к тому все средства. Дух добросовестного начальника сделался присущ каждому заведению; Строганов поселил всюду свой дух, и этот дух блюл за улучшением нравственным и учебным. Всех осенила благодетельная мысль: чтобы заслужить внимание начальника, надобно как можно усерднее исполнять свою обязанность – и только, не заботясь более ни о чем; от начальника не скроется нерадение, он не пощадит; и к нему нельзя подольститься ничем другим, кроме усердного исполнения должности, кроме личных достоинств. К Строганову можно было подольститься только тем, чем у других начальников подчиненный мог только навлечь на себя вечную опалу. Вот случай, который лучше всего определяет взгляд Строганова на отношения подчиненных к начальнику. Однажды я был у него; пришел какой-то другой господин и начал говорить об одном чиновнике, служившем под начальством Строганова. Последний рассыпался в похвалах этому чиновнику и кончил панегирик так: “Что это за человек! Бывало, начну с ним спорить, указывать ему – не даст слова выговорить! Прекрасный, честный человек, крепкий в своих убеждениях!” Такой взгляд всего резче выдавался оттого, что в наше время у генералов военных и статских подчиненный мог выиграть только лестью, поддакиванием, самоуничижением. Чтоб испытать твердость убеждений преподавателей, Строганов любил озадачивать, накидываться; конечно, знавшему эти приемы и действительно крепкому в своих ученых или каких бы то ни было убеждениях легко было осадить Строганова и этим снискать его уважение; но некоторые, неопытные, попадались; например, однажды он вдруг спросил учителя физики: «А в какую сторону вертится ручка электрической машины?» – и тот не умел ответить. Но не должно думать, что подобное неуменье уже решало судьбу преподавателя, определяло окончательно мнение попечителя о нем; важное достоинство Строганова заключалось в том еще, что он старался долго со всех сторон собирать о человеке разнородные слухи, и окончательно определял свое мнение на основании мнения большинства специальных людей в ученом отношении и большинства порядочных людей – в нравственном. Прийти к Строганову с рекомендательным письмом от знатной дамы, от знатного господина, значило навсегда погубить себя в его мнении, никогда не получить от него места. Огромная была заслуга Строганова в том отношении, что он уничтожил занятие учебных воспитательных мест по рекомендациям людей, неспособных ценить рекомендуемых. Его положение в обществе и характер делали для него это возможным».

У весьма занятого человека находилось время и для заботы о крепостных крестьянах, в частности Сергей Григорьевич пытался оздоровить нравы в семейном майорате. В сентябре 1846 года в Пермском нераздельном имении были введены (временно, «для опыта на один год») разработанные графом «Правила о предупреждении и пресечении распутства». Согласно этим правилам, домохозяевам запрещалось принимать на постой женщин «неодобрительного поведения», а прием женщин в услужение мог осуществляться только с разрешения местной земской избы или заводской конторы, причем сроком не более чем на год с возможностью последующего продления. Всем женщинам запрещалось посещать питейные дома, а молодым вдовам и солдаткам вдобавок запрещалось просить подаяния, поскольку под личиной нищенства часто скрывалась проституция. За распутное поведение женщины и мужчины подлежали наказаниям разных степеней тяжести, причем мужчины наказывались строже, вплоть до отдачи вне очереди в рекруты или в арестантские роты.

Благие намерения пропали втуне – как известно, никому и никогда еще не удавалось искоренить проституцию, и граф Строганов не стал исключением из этого правила, а введенные им «Правила» (простите автору неуклюжий каламбур) действовали недолго. Впрочем, если судить по статистике, нравы в Пермском имении были не таким уж и распущенными. За год действия «Правил» под наказание попали шестьсот девяносто пять человек – триста сорок два мужчины и триста пятьдесят три женщины, и это при том, что население Пермского имения составляло около ста шестидесяти тысяч человек.

В 1848 году граф Строганов подал в отставку по причине обострившихся разногласий с министром народного просвещения графом Уваровым. «Камнем преткновения» стала публикация в «Чтениях Общества истории и древностей Российских» описания Русского царства, сделанного в XVI веке английским дипломатом Джайлсом Флетчером. Уваров приказал изъять из обращения книгу «Чтений» с записками Флетчера. Положа руку на сердце, нужно признать, что министр был прав, поскольку иначе, чем «очернительскими», эти записки назвать было нельзя, впрочем, современный термин «русофобские» к ним тоже бы подошел. Но, что называется, коса нашла на камень. Из-за застарелой неприязни между двумя графами служебный конфликт был раздут до неимоверных пределов, и Сергей Григорьевич решил, что он более не может работать под руководством ненавистного ему министра. «Мне говорили, что была еще сильная причина ненависти, – пишет Сергей Соловьев, – Уваров имел связь с мачехою Строганова – отсюда ненависть между министром и попечителем, вредившая так много московскому университету и округу и поведшая к такой печальной для них развязке». Что ж, вполне возможно – о графине Юлии (Жулиане) Петровне Строгановой слухи ходили разные…

Однако с милой его сердцу педагогикой граф Строганов расстался ненадолго. С осени 1859 года Сергей Григорьевич, тоже в качестве попечителя, стал руководить обучением шестнадцатилетнего наследника цесаревича Николая Александровича, старшего сына императора Александра Второго. В сопровождении графа цесаревич совершил несколько ознакомительных поездок по империи[77], изучал науки и начал приобщаться к делам правления. Правда, править Николаю Александровичу не довелось – в 1865 году он скончался от туберкулезного менингита. Новым наследником престола стал цесаревич Александр Александрович, будущий император Александр Третий, для которого Сергей Григорьевич тоже составил программу обучения наукам.

Деятельность Сергея Григорьевича не ограничивалась наставничеством. В том же 1859 году он стал членом Государственного совета и временным московским генерал-губернатором, пробыв в этой должности немногим более года. В 1863 году граф вернулся к своей изначальной инженерной специальности, став председателем Комитета железных дорог. Задачей комитета было предварительное обсуждение главных мер и положений по частным железным дорогам. В комитет входили высшие сановники империи – министры внутренних дел, земледелия и государственных имуществ, финансов, путей сообщения, а также военный и морской министры. Сергей Григорьевич оставался во главе комитета до его упразднения в 1874 году. Чинопроизводство графа Строганова остановилось в конце 1852 года, когда он был произведен в генералы от кавалерии. Чин второго класса для человека, не метившего в канцлеры или в начальники Главного штаба, был «потолком». Теоретически Сергей Григорьевич мог бы стать канцлером, особенно с учетом расположения, которое испытывали к нему Николай Первый и Александр Второй, но непременными условиями для занятия этой должности являются дипломатичность и умение лавировать, а прямодушный граф этими качествами не обладал.

В области искусства Сергей Григорьевич отдавал предпочтение благородной старине, а классической живописью, в отличие от многих своих родственников, интересовался мало. Увлекался он и нумизматикой, причем – всерьез, как и положено учредителю и бессменному председателю Императорской археологической комиссии. Граф оставил после себя богатые собрания старинных русских икон и монет, но главное его «историческое наследие», обнаруженное в ходе раскопок на юге страны, хранится в Государственном Эрмитаже. Без Сергея Григорьевича Строганова собрание скифских сокровищ Эрмитажа было бы далеко не таким представительным…

Наталия Павловна родила Сергею Григорьевичу четырех сыновей: Александра, Павла, Григория и Николая, – и двух дочерей: Софью и Елизавету. Наследником неделимого имения должен был стать Александр Сергеевич, но он скоропостижно скончался в 1864 году в возрасте сорока пяти лет (кстати говоря, в Отделе нумизматики Эрмитажа хранится собранная им коллекция, включающая свыше пятидесяти трех тысяч монет). Пермское имение унаследовал сын Александра Сергеевича Сергей, которому судьба уготовила стать последним мужчиной в роду Строгановых.

Что же касается графа Сергея Григорьевича Строганова, то он скончался в Санкт-Петербурге 27 марта (8 апреля) 1882 года, пережив на десять лет свою супругу. Покоятся они в усыпальнице Федоровской церкви Александро-Невской лавры.

Второму сыну Сергея Григорьевича Павлу Сергеевичу и внуку Сергею Александровичу будут посвящены отдельные главы нашего повествования, а в завершение этой хочется сказать несколько слов о третьем сыне Григории Сергеевиче, родившемся в 1829 году. Окончив юридический факультет Московского университета, Григорий Строганов поступил на военную службу и к 1861 году дослужился до полковника и флигель-адъютанта, а в 1872 году был пожалован в шталмейстеры (чин третьего класса). Впоследствии он до 1902 года состоял при министре народного просвещения в чине действительного статского советника… Но интересна не карьера графа, а то, что в 1880 году он купил в Риме здание на углу виа Систина и виа Грегориана, снес его и выстроил на этом месте роскошный дом, получивший название Строгановского дворца (Palazzo Stroganoff). Здесь Григорий Сергеевич хранил коллекцию шедевров живописи и скульптуры, жемчужиной которой считалась «Мадонна с Младенцем», написанная известным сиенским художником Дуччо ди Буонинсенья около 1300 года. Григорий Сергеевич принципиально не занимался каталогизацией своего собрания и не имел архива, так что полного представления о его сокровищах у нас нет, есть только инвентарная опись содержимого дворца, сделанная в 1910 году, вскоре после кончины графа. Официального завещания Григорий Строганов не оставил, поскольку не видел в нем смысла – у него была только одна дочь, княгиня Мария Григорьевна Щербатова, которая и унаследовала все отцовское имущество. Кое-что из собрания Григория Сергеевича попало в Эрмитаж, но бóльшая часть коллекции была распродана княгиней Еленой Петровной Щербатовой, вдовой сына Марии Григорьевны Владимира Алексеевича, расстрелянного большевиками в январе 1920 года в немировском имении Щербатовых. Спустя несколько дней после гибели Владимира там же были расстреляны Мария Григорьевна и ее дочь Александра Алексеевна. Заметим кстати, что Елена Петровна Щербатова была дочерью видного реформатора Петра Аркадьевича Столыпина.

К 1926 году от богатого собрания Григория Сергеевича Строганова не осталось ничего, а вскоре наследники графа продали и палаццо… Sic transit gloria mundi[78].