Александр, третий и младший сын барона Николая Григорьевича Строганова и его супруги Прасковьи Ивановны, урожденной Бутурлиной, родился в 1740 году в Москве. В 1755 году он начал службу в лейб-гвардии Измайловского полка в унтер-офицерском чине каптенармуса[60]. Карьера Александра Николаевича сложилась удачно – он дослужился до действительного тайного советника и генерал-аншефа (оба чина по Табели о рангах соответствовали второму классу), но ничем особым себя не прославил, хотя и принимал участие в Русско-турецкой войне 1768–1774 годов. При разделе отцовского наследства Александр Николаевич получил доли в Усольских, Ленвенских и Чусовских соляных промыслах (девять труб, двенадцать варниц и девять амбаров), шесть сёл, Таманский и Кыновский заводы, а также около восьми тысяч крепостных душ мужского пола в Пермской губернии и Переяславском, Великоустюжском, Дмитровском и Нижегородском уездах. В 1768 году Александр Николаевич приобрел за восемь тысяч рублей каменный дом на Новой Исаакиевской улице в Санкт-Петербурге, в 1781 году он заложил в Пермской губернии Елизавето-Нердвинский железоделательный завод, а в 1789 году – Екатерино-Сюзвенский… Это к тому, что дела у барона Александра Николаевича Строганова шли хорошо. Его супруга Елизавета Александровна, урожденная Загряжская, рожала девять раз, но выжили только две девочки – Екатерина и Елизавета, и мальчик, названный Григорием.

«Барон Строганов одарен был от природы наружностию самой привлекательной, – пишет об Александре Николаевиче Строганове его племянник князь Иван Михайлович Долгоруков. – Не доживши до пятидесяти лет, он еще был один из прекраснейших мужчин в столице. Он имел сердце чувствительное, душу возвышенную и разум основательный. Будучи богат и уже смолоду в значительных чинах, он нимало сими преимуществами не гордился. Жил хорошо, без роскоши и скупого расчета. Слабое здоровье подвергало его частым болезням, а семейное положение тяготило добрую его душу. Он женился в первой молодости своей на знаменитейшей красавице своего времени, девице Елизавете Александровне Загряж<ской>, долго его пережившей. Страсть решила его выбор, но скоро, к несчастию, он в нем раскаялся. Тетка, быв с ним в Париже, занемогла и повредилась; никакие средства не могли излечить ее безумства. Оно год от году усиливалось и дошло наконец до того, что надобно было ее запирать. Никуда выезжать ей было невозможно, и столь жалкое ее положение расстроивало всю природную веселость духа барона. Он любил искренно родных своих и, когда узнавал их недостатки, всегда готов был отвращать их. Многие пенсионы людям бедным свидетельствовали, сколько он охотно помогал ближним… До войны он был не охотник, но дело всякое умел и начать, и кончить… Он любил волочиться, красота его давала ему право на счастливейшие страсти, но никогда он слабости женщин не выводил наружу, и ничье имя от него не страшилось стыда публичного. Но кто без недостатков? И он имел свои пороки. Насмешливый нрав и язвительные шутки часто делали его несносным и многих, приближенных к нему, так едко оскорбляли, что самые благодеянии его теряли всю свою цену и даже обращались в тягость. В шутках своих он часто не щадил ничего святого, хотя после бурных дней своей молодости он сделался настоящим христианином и умер сорока шести лет, напутствуем всеми дарами благодати»[61].

Супруга Александра Николаевича Елизавета Александровна была дочерью генерал-поручика Александра Артемьевича Загряжского и Екатерины Александровны Дорошенко, внучки и наследницы Петра Дорошенко, гетмана Войска Запорожского на Правобережной Украине. У Елизаветы был младший брат Иван, который, подобно своему отцу, тоже дослужился до генерал-поручика. Карьера Ивана Александровича для нашего повествования не очень-то и важна, важно, что у него был длительный роман с Ефросиньей Ульрикой фон Липхарт, в замужестве ставшей баронессой фон Поссе. От этой связи родилась девочка, которую назвали Наталией. После смерти Ефросиньи заботу о Наталии взяла на себя законная супруга Ивана Александровича Александра Степановна, которая воспитала девочку как свою дочь (правда, официально та считалась не дочерью, а воспитанницей супружеской четы). В 1807 году Наталия Ивановна Загряжская, бывшая на тот момент фрейлиной императрицы Елизаветы Алексеевны, вышла замуж за Николая Афанасьевича Гончарова, сына богатого промышленника, дела которого постепенно приходили в упадок. Пятым по счету ребенком Николая Афанасьевича и Натальи Ивановны стала родившаяся в 1812 году дочь Наталия. В 1831 году она вышла замуж за Александра Сергеевича Пушкина… «Я женат – и счастлив; одно желание мое, чтоб ничего в жизни моей не изменилось – лучшего не дождусь. Это состояние для меня так ново, что, кажется, я переродился», – напишет поэт вскоре после свадьбы своему другу Петру Плетневу. Ах, знал бы Пушкин, что поведение его жены… Впрочем, так далеко в сторону нам уходить нет необходимости – одна родственная связь прорисована, пора переходить к другой.

Баронесса Елизавета Александровна Строганова, полная тезка своей матери, в конце 1793 года, в возрасте семнадцати лет вышла замуж за двадцатилетнего Николая Никитича Демидова, единственного сына Никиты Акинфиевича Демидова и внука Акинфия Никитича Демидова, основателя горнозаводской промышленности на Урале и в Сибири. Таким образом породнились два богатых рода со схожей историей, шедшей от хватких и оборотистых промышленников, вышедших из крестьянской среды. Совокупное богатство дома Демидовых не шло ни в какое сравнение с тем, чем владел дом Строгановых, но лично у Николая Никитича было восемь крупных железных и медеплавильных заводов и одиннадцать с половиной тысяч крепостных душ, правда, состояние было обременено большими долгами. «Здесь много свадеб, между прочим Щербатова с Мусиной-Пушкиной, брат которой только что женился на Брюс; баронессы Строгановой с Демидовым, человеком, имеющим двести пятьдесят тысяч рублей годового дохода…» – писал камер-юнкер Федор Ростопчин послу Российской империи в Великобритании Семену Воронцову.

Семейная жизнь Елизаветы Александровны и Николая Никитича не задалась по причине несходства характеров и взглядов на жизнь. В 1812 году супруги расстались. Из четырех детей, рожденных в этом браке, до взрослых лет дожили двое – Павел Николаевич Демидов (1798–1840) и Анатолий Николаевич Демидов (1812–1870). В 1840 году Анатолий Николаевич получил от великого герцога тосканского Леопольда Второго титул князя Сан-Донато. Детей у Анатолия Николаевича не было, поэтому впоследствии этот титул перешел к его племяннику Павлу Павловичу, сыну Павла Николаевича.

Обзор родственных связей окончен, пора переходить к герою этой главы, барону Григорию Александровичу Строганову, состоявшему в родстве и с Пушкиными, и с Демидовыми, а по линии своей первой жены – и с князьями Трубецкими. Это тот самый Григорий Строганов, который был за границей одновременно со своим кузеном Павлом Александровичем Строгановым. «Один посоветуется, выслушает и послушается; другой более горд и независим – он советуется и выслушивает, когда ему захочется, сам обсуживает и разбирает поданный ему совет без всякого уважения к советнику и без доверия к его здравым доводам, он принимает или отвергает советы, как ему вздумается», – писал о братьях Жильбер Ромм, имея в виду сначала Григория Александровича, а затем Павла Александровича. Однако же, как показала дальнейшая жизнь, Григорий Александрович был не таким уж и покладистым…

Следить за революционными событиями во Франции Григорию Александровичу помешала смерть отца, скончавшегося в марте 1789 года. В начале 1791 года двадцатилетний Григорий Строганов женился на княжне Анне Сергеевне Трубецкой, которой шел двадцать шестой год. Немногим более десяти лет супруги прожили вместе, а затем расстались, короче говоря, брак не удался, несмотря на семерых детей, двое из которых умерли в детстве.

Первым местом службы Григория Александровича стала Берг-коллегия, которую на современный лад можно было бы назвать министерством горнорудной промышленности. Для владельца железоделательных заводов Берг-коллегия была вполне уместным поприщем, но Григорию более по душе пришлась дипломатическая карьера, которую он начал в 1804 году в должности российского посланника в Мадриде при дворе испанского короля Карла Четвертого. Испания в то время балансировала между Францией и Великобританией. Императору Александру Первому хотелось заключения испано-британского союза, что и должен был обеспечить Григорий Строганов. Карл Четвертый был слабым, а если уж говорить начистоту, то никудышным правителем, передавшим бразды правления в руки своих приближенных. Вторжение французских войск и оккупация ими Мадрида привели в марте 1808 года к замене Карла на его сына Фердинанда Седьмого, которого Наполеон Бонапарт принудил отречься от престола в пользу своего старшего брата Жозефа, принявшего тронное имя Иосиф (Хосе) Первый Наполеон. Тем не менее испанские патриоты продолжали считать Фердинанда своим законным правителем, и таких же взглядов придерживался посол Строганов.

Когда отрекшийся король Карл спросил Строганова о том, как будут развиваться российско-испанские отношения при Фердинанде, посол заверил, что они останутся прежними. Однако, согласно Тильзитскому мирному договору 1807 года, положения которого, конечно же, были известны Григорию Александровичу, Россия и Франция обязывались поддерживать друг друга во всех войнах, как наступательных, так и оборонительных. Из этого автоматически следовало признание Жозефа Бонапарта законным правителем Испании. Но посол Строганов поступил иначе, сделав, если можно так выразиться, ход конем, – он запросил инструкций из Петербурга, прекрасно понимая, что получит их не скоро, и вроде бы как вынужденно – время не терпит! – самовольно признал монаршие права Фердинанда Седьмого. А когда из Петербурга пришли новые верительные грамоты на имя Жозефа, Григорий Александрович их попросту проигнорировал и скрыл.

Подобное поведение можно расценивать двояко. Если принять во внимание, что Жозеф Бонапарт был узурпатором, не имевшим никаких прав на испанский престол, а также вспомнить, чем закончились все «заигрывания» Александра Первого с Наполеоном, то действия российского посланника представляются правильными. Но любой дипломат скажет, что барон Строганов вел себя крайне непрофессионально. Дипломат является связующим звеном между правительствами разных стран, проводником политики своего руководства, но не творцом ее. Дипломат может (и должен) хорошо знать обстановку на месте, но не иметь полного представления об общей обстановке и глобальных планах своего правительства. Образно говоря, дипломат – это рука, а правительство – голова, и негоже руке своевольничать, пытаясь подменять голову.

В августе 1808 года испанцам удалось выбить французов из Мадрида и оттеснить их за реку Эбро, текущую на севере Испании из Кантабрийских гор[62] через Арагонскую равнину[63] к Средиземному морю.

Наполеон Бонапарт не был непогрешимым стратегом, но он умел делать правильные выводы из своих ошибок. В данном случае ошибка заключалась в недостаточности сил, направленных им для завоевания Испании. В октябре месяце французы снова вторглись в пределы Испанского королевства, и на сей раз их было около двухсот пятидесяти тысяч, причем командование армией Наполеон взял на себя. Точный расчет вкупе с быстротой действия обеспечили французам победу. В ноябре 1808 года, когда французские войска приблизились к Мадриду, Григорий Александрович самовольно покинул город. «Мое пребывание здесь и характер отношений, которые я здесь использовал, несовместимы с пустующим троном Испании, – писал он в Петербург. – Я полагаю, что обстоятельства, в которых я нахожусь, заставляют меня следовать приказам моего двора, но я надеюсь, что он не будет настаивать на моем дальнейшем пребывании здесь. Я собираюсь уехать отсюда, как только позволят обстоятельства».

Обстоятельства не просто «позволили», но и подтолкнули к отъезду из Мадрида. Однажды в здание российской миссии ворвались испанцы, требовавшие выдать им французов, которые состояли на русской службе. К счастью, всё обошлось благополучно – мадридские власти приняли меры к скорейшему наведению порядка и принесли Григорию Александровичу извинения, но он заявил о своем отъезде, сославшись на то, что в сложившихся условиях, когда испанское правительство не может обеспечить безопасность иностранных представителей, его дальнейшее пребывание в Испании становится невозможным. Перебравшись в Вену, Григорий Александрович стал ждать там дальнейших инструкций, которые были получены в январе 1809 года. Ему предписывалось вернуться в Мадрид, к тому времени повторно оккупированный французами, и установить отношения с Жозефом Бонапартом, который готов был закрыть глаза на поведение российского посланника, поскольку не хотел осложнения российско-французских отношений. Император Александр Первый желал того же, а вот его посланник считал иначе.

«Я был назначен в Мадрид для осуществления светлой миссии заключения мира Испании с Англией, а теперь должен представлять Россию при порабощенном народе, сам будучи в окружении его тиранов и угнетателей, – писал Александру Строганов, объясняя свое решение подать в отставку. – Опасаться порицания мне, конечно, пришлось бы не со стороны министерства, с которым я буду иметь дело. Но какими глазами стал бы я глядеть на последнего из испанцев, если бы он сравнил мои речи и поведение в прошлом с теми речами и поведением, каких я должен придерживаться в настоящее время… Из всех жертв, на которые я готов пойти ради славы В. И. В-ва [Вашего Императорского Величества], потеря чести является единственной жертвой, которую я не могу по своей воле принести».

Отставка была принята, но она не стала завершением дипломатической карьеры Григория Александровича. Император счел его объяснения достаточными, кроме того, в начале 1809 года российское правительство через своего агента Родиона Кошелева установило тайные контакты с Верховной центральной правящей хунтой, заменявшей в тот период короля Фердинанда и королевское правительство. Отсутствие при дворе Жозефа Бонапарта российского посланника способствовало развитию этих контактов. Таким образом, благородное своеволие барона Строганова оказалось на руку Петербургу. Опять же, «дней Александровых прекрасное начало» еще не успело подойти к концу, да и о влиянии рода Строгановых при дворе тоже не стоило забывать. В общем, обстоятельства сыграли на руку Григорию Александровичу, и в сентябре 1812 года он получил новое назначение – в дружественную России Швецию. Но прежде чем перейти к рассказу о деятельности барона Строганова в Швеции, нужно завершить рассказ об Испании, где наш герой уделял внимание не только служебным, но и личным делам.

В Мадриде Григорий Александрович познакомился с графиней Жулианой Марией Луизой Каролиной Софией д’Ойенгаузен, женой португальского посланника Хосе-Мария-де-Айресе, графа д’Эга. Графиня выведена в байроновском «Дон Жуане» в образе донны Юлии, супруги дона Альфонса, которая дает шестнадцатилетнему герою первые уроки любви.

В представительной компании оказался волею Байрона Григорий Александрович, ничего не скажешь. Знать бы еще, кто такой лорд Кофихаус…

Роман развивался причудливо: какое-то время Жулиана была любовницей французского генерала Жана Андоша Жюно, наполеоновского генерал-губернатора Португалии. Однако, встретившись с Григорием Александровичем в 1811 году в Италии, она оставила мужа и уехала со Строгановым в Швецию, а впоследствии жила с ним в Петербурге на положении постоянной пассии. В 1824 году баронесса Анна Сергеевна Строганова скончалась, но положение Жулианы оставалось прежним до 1826 года, когда только что взошедший на престол император Николай Первый сказал Григорию Александровичу, что ему «было бы неплохо жениться». Вскоре Жулиана стала графиней Юлией Петровной Строгановой, именно графиней, а не баронессой, поскольку в день своей коронации Николай возвел Григория Строганова в графское достоинство. Венчание состоялось в июле 1827 года в Дрездене, подальше от Петербурга – новобрачным не хотелось привлекать к себе внимание.

Согласно одной версии, то ли в 1809, то ли в 1811 году Жулиана-Юлия родила от Григория Александровича дочь, которую назвала Идалией. Согласно другой версии, в частности поддерживаемой великим князем Николаем Михайловичем, матерью Идалии была другая женщина. Это мнение основано на воспоминаниях фрейлины Александры Смирновой, урожденной Россет. «У нее [Жулианы] не было детей, – пишет Смирнова-Россет. – Строганов страстно влюбился и женился на ней после смерти своей жены. Но он увез ее от мужа, которого она не любила, и женился на ней только в Дрездене. У него была дочь от одной француженки, гризетки или модистки. Эта молодая особа была очаровательна, умна, хорошо воспитана; у нее были большие синие глаза, нежные и пикантные, и графиня выдала ее замуж за г. Полетику, человека очень хорошего рода, да еще с прекрасным состоянием». Упомянутый Александр Полетика был офицером Кавалергардского полка и сыном действительного статского советника Михаила Ивановича Полетики, секретаря императрицы Марии Федоровны[65] и крупного помещика, владевшего имениями в Смоленской и Тамбовской губерниях.

Как тесен мир и как причудливо переплетены в нем связи! Григорий Александрович состоял в свойстве с Пушкиным и дружил с поэтом, а его незаконнорожденная дочь, как принято считать, сыграла роковую роль в пушкинской судьбе. На правах родственницы и близкой подруги Натальи Николаевны Идалия Полетика стала своим человеком в доме Пушкиных. В одном из писем болдинской поры Пушкин писал жене: «Полетике скажи, что за ее поцелуем явлюсь лично, а что-де на почте не принимают». Но впоследствии отношения испортились, вроде бы Пушкин чем-то оскорбил Идалию, питавшую к нему романтические чувства, а чем именно – достоверно неизвестно. Идалию Полетику многие пушкиноведы считают организатором интриги, приведшей к гибели поэта. Именно в доме Идалии состоялось свидание Натальи Николаевны и Жоржа Дантеса, ставшее первым звеном в цепи событий, закончившихся дуэлью на Черной речке…

К слову, несмотря на венчание Григория Александровича с Жулианой-Юлией, Идалия Григорьевна де Обертей (в замужестве – Полетика) так и осталась воспитанницей графа, удочерять ее он не стал.

Шведская миссия Григория Александровича Строганова, продлившаяся немногим менее четырех лет, прошла гладко, при полном взаимопонимании с начальством. Причиной тому стало не здравомыслие нашего героя, а состояние стокгольмских дел – Швеция была союзницей России в борьбе против ненавистной Григорию Александровичу Франции. Зачем пытаться влиять на ситуацию, которая и без того развивается нужным образом? Но в июле 1816 года Строганова назначили послом при османском дворе, и в Константинополе он снова начал своевольничать.

В то время национально-освободительные настроения охватили сербов, греков, молдаван и другие христианские народы, находившиеся под османской властью. С одной стороны, российскому правительству было выгодно поддерживать единоверцев в их освободительной борьбе, а с другой – императору Александру приходилось оглядываться на Великобританию и Австро-Венгрию, которые всячески препятствовали усилению русского влияния на Балканах, а также на Францию, главного союзника османов в Европе. Да и само Османское государство, несмотря на переживаемый упадок, продолжало оставаться опасным врагом… В такой ситуации российскому послу следовало действовать тонко и осмотрительно, подобно человеку, идущему по натянутому в воздухе канату. Но не таков был Григорий Строганов. Он считал, что с турками нужно не «рассусоливать», а вести себя твердо, иначе никакого толку не будет и Россия не сможет исполнить свою историческую миссию освободительницы православных народов, пребывавших под османским игом. При этом Григорий Александрович не беспредельничал, как выразились бы нынче, а вел себя в рамках достигнутых договоренностей.

В частности, по условиям мирного договора, подписанного в мае 1812 года в Бухаресте по итогам русско-турецкой войны 1806–1812 годов, Сербия должна была получить статус самоуправляющейся османской провинции. Османское правительство не спешило выполнять это условие, что привело к восстанию сербов, вспыхнувшему в 1815 году под руководством богатого торговца Милоша Обреновича. Ради восстановления спокойствия османское правительство пообещало пойти на уступки, но эти обещания не были оформлены в письменном виде. Кроме того, Милоша Обреновича волновала не только судьба родины, но и признание его самого в качестве князя Сербии с правом передачи этого титула по наследству. Ради того, чтобы обеспечить своему роду власть, Милош был готов идти на уступки Константинополю, а посол Строганов тонкостей сербской политики не понимал. Не понимал он и того, что после недавнего замирения с османами Петербургу было нежелательно развязывать на южных рубежах новую войну – других проблем хватало. Дошло до того, что Григорию Александровичу было велено «впредь тщательно избегать в ходе переговоров всяких угроз войной». Образно говоря, Александр Первый намеревался приберечь сербскую карту в качестве козыря на будущее, а Григорию Александровичу хотелось разыграть этот козырь прямо сейчас. Что же касается Милоша Обреновича, то он был готов поступиться частью свобод ради признания за ним права на наследственное княжение. «Порта[66] видит сильное желание Ваше получить наследственный сан княжеский, – писал Строганов Обреновичу, – она решилась воспользоваться сим благоприятным для нее обстоятельством, дабы, лаская видам Вашим, посредством Вас совершенно поработить Сербию и лишить всех способов к улучшению жребия угнетенных. Ужели мыслите Вы, что она сдержит все обещаемое Вам, когда примет от Вас требуемую присягу? Ужели Вы сами согласитесь купить княжество ценою счастия своих соотечественников?.. Должно, прежде всего, устроить дела общественные, а потом уже ласкаться успехом своих собственных; без того последуют одни неудачи и позднее раскаяние».

У османского правительства тоже был свой козырь – контроль над черноморскими проливами. Летом 1821 года османы закрыли проливы для греческих судов и наложили эмбарго на перевозку товаров российскими судами. После того, как нота с требованием восстановить прежние порядки была проигнорирована, Григорий Александрович вместе со всей российской миссией покинул Константинополь, ознаменовав тем самым разрыв дипломатических отношений… В российском правительстве имелись две группировки, которые можно назвать «партией войны» и «партией мира». Строганов примкнул к «партии войны», выступавшей за силовое вразумление дерзких османов, но Александр Первый встал на сторону сторонников мира. Григорий Александрович в Константинополь более не вернулся, ему дали чин действительного тайного советника и отправили в длительный отпуск. На том его дипломатическая карьера завершилась.

Отпуск Строганов провел за границей, вернувшись в Россию в 1826 году. Вскоре после возвращения он участвовал в работе Верховного уголовного суда по делу декабристов в качестве особо назначенного лица, то есть кандидата, избранного лично императором Николаем Первым. В октябре 1827 года Григорий Александрович был назначен членом Государственного совета по Департаменту государственной экономии, а в 1838 году официально представлял Россию на коронации английской королевы Виктории.

Благодаря ходатайству Григория Александровича, петербургский митрополит Серафим дозволил похоронить Александра Сергеевича Пушкина по христианскому обряду (сначала митрополит был против, поскольку считал гибель на дуэли равносильной самоубийству). Участие графа этим не ограничилось. Вот что писал поэт Василий Жуковский Александру Бенкендорфу, шефу Отдельного корпуса жандармов и начальнику Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, выполнявшего функции политической полиции: «Граф Строганов, которого уже нельзя обвинить ни в легкомыслии, ни в демагогии, как родственник, взял на себя все издержки похорон Пушкина; он призвал своего поверенного человека и ему поручил все устроить. И оттого именно, что граф Строганов взял на себя все издержки похорон, произошло то, что они произведены были самым блистательным образом, согласно с благородным характером графа. Он приглашал архиерея, и как скоро тот отказался от совершения обряда, пригласил трех архимандритов…». О том же писал и другой близкий друг Пушкина, князь Петр Вяземский: «После смерти Пушкина нашли только триста рублей денег во всем доме. Старый граф Строганов, родственник госпожи Пушкиной, поспешил объявить, что он берет на себя все издержки по похоронам. Он призвал своего управляющего и поручил ему все устроить и расплатиться. Он хотел, чтобы похороны были насколько возможно торжественнее, так как он их устраивал на свой счет… Могли ли мы [друзья Пушкина] вмешиваться в распоряжение графа Строганова?»

Венцом карьеры Григория Александровича Строганова стало получение в 1846 году обер-камергерского чина. Скончался он в январе 1857 года в возрасте восьмидесяти шести лет и был погребен на семейном участке Лазаревского кладбища Александро-Невской лавры. Графиня Юлия Петровна пережила мужа на семь лет.

Приумножая состояние, которое было разделено между сыновьями Сергеем, Александром и Алексеем, Григорий Александрович в 1819 году приобрел Новоусольские и Ленвенские соляные промыслы, Огурдинский лесопильный завод и пятьсот восемьдесят семь душ мужского пола у Всеволода Андреевича Всеволожского, прозванного за свои богатства «Петербургским Крёзом»[67]. Стоимость приобретенного исчислялась в миллион шестьсот тысяч рублей ассигнациями. Примеру отца последовал только младший сын Алексей Григорьевич, ставший посланником при португальском дворе. Сергей Григорьевич и Александр Григорьевич Строгановы предпочли дипломатическому поприщу военную службу. И оба преуспели настолько, что заслужили наше внимание…