Кабинет декана школы-интерната для мальчиков. На стене плакат: изображение водопада на закате, под которым надпись «ЗАКАЛКА» рубленым шрифтом.
Декан, мужчина с бровями на пол-лица.
Олли, тощий мальчик, недавно потерявший отца, изгнанный из дома за подростковое хулиганство. Говорит, пытаясь спрятать южный акцент; лицо все в прыщах. Смирный, зоркий, все примечает.
ДЕКАН: Мне тут сообщили, что ты, Оливер, похоже, в школьное сообщество как-то не очень вписался. Друзей не завел. И прозвище у тебя [Просматривает картотеку, смаргивает.] – Пай-Из-Ебеней?
ОЛЛИ: Похоже, что так, сэр.
ДЕКАН: Оливер, у тебя сложный переходный период.
ОЛЛИ: Да, сэр.
ДЕКАН: Оценки прекрасные, и мы с тобой не в классе сейчас, так что можешь не называть меня «сэр». Наши мальчики – любознательные, неравнодушные члены общества, от которых будут зависеть судьбы мира. А вот ты – ты можешь назвать себя любознательной личностью, от которой будет зависеть судьба мира?
ОЛЛИ: Не-а.
ДЕКАН: Но почему?
ОЛЛИ: Мне тут плохо.
ДЕКАН: Как тут может быть плохо? Это в голове не укладывается.
ОЛЛИ: Мне холодно.
ДЕКАН: Физически? Или духовно?
ОЛЛИ: И то и другое, сэр.
ДЕКАН: Почему ты плачешь?
ОЛЛИ [Старается подавить слезы. Молчит.]
ДЕКАН [Открывает ящик стола. Олли замечает что-то под грудой бумаг и тянет шею, как гусь. Декан задвигает ящик. В руке у него резинка, он большим пальцем оттягивает ее, целится Олли в нос и пуляет. Олли зажмуривается. Декан откидывается на спинку стула.]
ДЕКАН: Человек, у которого нет депрессии, сумел бы этого избежать.
ОЛЛИ: Ну, наверно.
ДЕКАН: Ты, мой друг, нюня.
ОЛЛИ: […]
ДЕКАН: Ха! У тебя нос красный, как у олененка Рудольфа в мультике, нюня!
ОЛЛИ: […]
ДЕКАН: Ха-ха!
ОЛЛИ: А могу я спросить, декан, почему у вас в столе пистолет?
ДЕКАН: Какой пистолет? Нет у меня пистолета. Что за вздор! Ты не знаешь, о чем говоришь. [Садится удобней, закидывает руки за голову.] В любом случае, послушай меня, Оливер. Я занимаюсь этим уже миллиард лет. И когда-то в этой школе я был таким же мальчиком, вот как ты сейчас. И даже меня тут клевали, хочешь верь, хочешь нет. И я не понимаю, почему тебя невзлюбили. Кажется, у тебя есть все. Ты богат, ты хорошего роста и совсем стал бы красавец, если б умывался почаще. Купи крем от прыщей – и все дела. Ты вроде воспитан. Неглуп. От тебя не разит, как от этого безнадежного лузера. Знаешь ведь, о ком я, Повидло? Вот с кем просто беда. От него воняет, и он все время ревет. Смотреть тошно. Даже его приятели, эти, которые играют в «драконов и подземелья», даже они с трудом переносят Повидло, когда затевают бридж или что-то такое. Тогда как ты! Да ты мог бы стать королем этой школы. Но не стал, потому что, во-первых, ты новичок, и это со временем пройдет. А во-вторых, numero dos, ты напуган, и это нужно изменить, причем быстро! Потому что детки, которые учатся в таких школах, как наша, – это настоящие акулы, мой друг. Детеныши акул, все до единого, потомки многих и многих поколений акул. Акулы слышат запах крови в воде за тыщу миль, а что есть кровь в воде для именно этой, человеческой породы акул? Страх. Они чуют запах крови в воде и начинают охоту на того, кто ее пролил. И это не их вина. Они сами ничего не могут с этим поделать! Что это за акула, которая не нападает? Дельфин. А кто такие дельфины? Дельфины – это еда. Из них отличная закусь. Итак, слушай меня внимательно, что я тебе скажу. Ты должен научиться быть акулой. Дай тому, кто полезет, в нос, только смотри не сломай ничего, не хватало еще, чтобы папаши подали на тебя в суд. Разыграй кого-нибудь. Приколись. Застели унитаз целлофаном, пусть, когда начнут писать, обрызгают себе джинсы. Ха! А если кто-то в тебя крутым яйцом, немедля запусти в него стейком. Потому что это как в тюрьме. Выживают только сильные. Уважение нужно заслужить. Ты должен делать то, что ты должен, и все дела. Ты меня слышишь? Capiche? Усёк?
ОЛЛИ: Усёк.
ДЕКАН: Хорошо, Оливер. А что это вообще за имя такое – Оливер? На мой вкус, имечко для дельфина. Или для киски. Ты что, киска?
ОЛЛИ: Нет. Но мне киски нравятся.
ДЕКАН: Ха! Похоже, въезжаешь. Как тебя называли дома?
ОЛЛИ: Олли.
ДЕКАН: Олли. Вот видишь. Годится. Олли – это акулье имя. Имя королевской акулы. В следующий раз, когда кто-то назовет тебя Из-Ебеней-Пай, ты встань во весь рост и прямо in faccia, в рожу, заставь называть тебя Олли. Ты слышишь меня?
ОЛЛИ: Громко и отчетливо.
ДЕКАН: Чувствуешь, как становятся острей твои зубы? Чувствуешь запах крови в воде? Чувствуешь ты себя акулой?
ОЛЛИ: Пожалуй. Или дельфином с бритвой вместо плавника.
ДЕКАН: Для начала годится. Иди и врежь им, воитель!
ОЛЛИ: Врежу. Понято.
ДЕКАН: Да не буквально же, что ты прям в самом деле! «Декан велел мне всем врезать!» Я имел в виду – фигурально. Не гробь никого. Ты такого не слышал, я тебе такого не говорил.
ОЛЛИ: Разумеется, сэр. До свиданья, сэр. [Выходит.]
ДЕКАН [Оставшись один, достает пистолет из стола и торопливо сует его под диван.]
– Маски. Магия. Цирцея, Пенелопа, Одиссей, отцеубийство и кровосмешение. Музыка, кино и танцы. Ну, ты и наворотил! – сказала Матильда.
– Gesamtkunstwerk, – сказал Лотто. – Театр как равноправное объединение всех видов искусства. Теперь нам просто нужно найти кого-то достаточно чокнутого, чтобы он это поставил.
– Насчет этого не волнуйся, – сказала Матильда. – В нашей среде чокнутые все сплошь.
Пит, жилистая, низенькая, тощая, поросшая шерстью женщина-шимпанзе.
Миранда, чудовищно толстая, с рыжими волосами, торчащими на три фута вверх, и обгорелым птичьим гнездом, венчающим куафюру в стиле мадам Дюбарри. Качается в гамаке между двумя обугленными остовами пальм.
Постъядерная пустошь, в красной приливной волне плавает кверху брюхом кит, две женщины на берегу, заваленном всякими обломками.
ПИТ [Притаскивает дохлого аллигатора.]: Сегодня на ужин гаторов хвост, Миранда.
МИРАНДА [Этак расплывчато.]: Чудесно. Просто, видишь ли… Ну… Я надеялась. Ну, на китовый стейк. Если бы только можно было достать китовый стейк? Ты, конечно, пожалуйста, особенно не переживай. Просто это единственное, что я смогла бы переварить сегодня… но могу съесть и аллигатора тоже. Если больше ничего нет.
ПИТ [Берет пилу-ножовку, уходит, возвращается мокрая, с куском мяса в руках.]: На ужин гаторов хвост и китовый стейк, Миранда.
МИРАНДА: Какой сюрприз! Пит! Ты всесильна! Кстати, раз уж ты на ногах, будь добра, налей мне еще коктейль, ладно? Ведь где-то уже есть пять часов!
ПИТ: Думаю, что нет. Нету уже такой штуки, как время. [Наливает керосин из бочки, размешивает его палочкой мятного леденца, которую держит специально для этой цели, и подает.]
МИРАНДА: Замечательно! Так, а теперь… Думаю, пришло время для моего сериала. «Звезды в твоих глазах»!
ПИТ: Время вышло, Миранда моя, время все вышло. И телевидение вышло из строя. И электричество. И актерам тоже каюк наверняка, когда взорвалась над Лос-Анджелесом водородная бомба, или потом, при чуме, от которой чернел язык. Или в землетрясение. Всё, доигрались. Конец эксперименту на людях.
МИРАНДА: Тогда просто убей меня, Пит. Возьми и убей насмерть. Какой толк жить? Просто возьми ножовку и отпили мне голову. [Плачет, уткнувшись лицом в свои большие бледные руки.]
ПИТ [Вздыхает. Собирает водоросль-ламинарию, делает Миранде компресс на макушку. Втягивает щеки, как Сильвия Старр, звездочка мыльной оперы «Звезды в твоих глазах», и произносит скрипучим тоненьким голоском.]: Ох, что же нам делать с этим подлым негодяем, Бертоном Бейли…
МИРАНДА [Запрокидывает голову, разинув рот. Обе настолько поглощены игрой, что не слышат механического стрекота, нарастающего, пока на сцену не выдвигается из правой кулисы покореженный корпус корабля, с борта которого другие выжившие разглядывают двух женщин.]
Рэйчел взволнованно расхаживает по черной коробке сцены, безлюдной, если не считать ее брата, в то время как за дверью глухо шумит прием в честь премьеры.
– Блин, Лотто. Я даже не знала, как на это смотреть, – говорит Рэйчел, закрывая глаза ладонями.
Он замирает:
– Прости.
– Как бы тебе это объяснить? Понимаешь, какая-то часть меня испытывает зверский восторг, глядя, как Мувва и Салли устраивают разборки на краю света. Салли пресмыкается и кланяется, пока наконец не лопнет ее терпение… – Рэйчел смеется и разворачивается к нему. – И отлично же у тебя выходит издеваться над нами, верно? Ты такой обаяшка, что мы размякаем и забываем о том, что в душе ты сущий серийный убийца, раз так с нами поступаешь. Вставляешь нас в свои пьесы с нашими бородавками и всем прочим, выставляешь всем напоказ, как каких-то балаганных уродцев. Зрители просто упиваются этим.
Ланселот похолодел, потрясенный. Чтобы Рэйчел набросилась на него! Изо всех именно Рэйчел! Но нет. Она не такая. Она бы не стала. И теперь она тянется на цыпочках, чтобы коснуться его щеки. В таком свете отлично видно, что глаза его младшей сестрички в сетке мелких морщин. Ох, во имя бога любви, куда же ушло время? [Стрелки вертятся в никуда.]
– Но зато ты, по крайней мере, предъявил миру улучшенную версию Антуанетты. По крайней мере, тут в конце она своим телом закрывает детей от чудища. Хвала Господу, – произносит она голосом Салли, стуча в воздухе пальцами по воображаемой клавиатуре. Они смеются.
[Однако в ящике стола во Флориде лежит недописанная записка. «Дорогой. Как ты знаешь, я ни разу не видела ни одной твоей пьесы вживую. Это большая печаль в моей жизни. Но я прочитала их все, я видела те, что были на DVD и в интернете. Само собой разумеется, я страшно тобой горжусь. И конечно, я не удивлена. С самого твоего рождения я старалась вылепить из тебя настоящего художника – и ты стал им! Но как, Ланселот, как ты смел…»]
– Потрясающе, – сказала Матильда.
Но Лотто, уловив в ее голосе что-то, к чему был не готов, сказал:
– Это здорово задело меня на том симпозиуме, когда все стали твердить, что я женоненавистник. Ты же знаешь, как я люблю женщин.
– Знаю, – сказала она. – Ты любишь их почти даже слишком.
И опять холод в голосе и то, что она не встречается с ним взглядом. Что-то явно не так.
– Мне кажется, Ливви вышла неплохо. Я надеюсь, ты не против, что я взял тебя как образец для этого персонажа.
– Ну, Ливви – убийца, – ровным голосом сказала Матильда.
– Ну, я имел в виду, что просто использовал твой характер.
– Характер убийцы, – уточнила она. – Мой муж, с которым мы прожили больше двадцати лет, утверждает, что у меня характер убийцы. Что ж, ладно!
– Любовь моя, – сказал он, – ну что ты сразу в истерику?
– В истерику? Лотто, я тебя умоляю! Ты знаешь корень этого слова? Hystera. Матка. По сути, ты только что назвал меня плаксой, которая убивается из-за своих интимных частей.
– Да что с тобой? Ты сходишь с ума!
– Он дал мой характер убийце, – обратилась она к собаке, – и еще спрашивает, с чего я бешусь.
– Эй, посмотри на меня! Ты ведешь себя нелепо, и не потому, что в тебе есть женские части. Ливви загнали в угол два негодяя, и одного из них она порешила. Вот представь, что какая-то здоровенная злая псина перегрызла пополам нашу Божку. Разве б ты не вышибла ей мозги? Уж я-то тебя знаю! Ты святая, но у святых тоже есть болевые точки. Думаю ли я, что когда-нибудь ты кого-то убьешь? Нет. Но если бы у нас, гипотетически, был ребенок и какой-нибудь гипотетический тип с гнусным намерением вынул свой стручок где-то вблизи от нашего гипотетического ребенка, ты, ни минуты не думая, распорола бы ему горло ногтями. Я бы тоже так поступил. И это не значит, что от твоей святости хоть сколько-нибудь убудет.
– Черт побери. Мы обсуждаем тот факт, что ты списал с меня убийцу, и вдруг, ни с того ни с сего, ты снова несешь этот детский лепет.
– Лепет?!
Молчание.
– Матильда? Почему ты так дышишь?
Молчание.
– Матильда? Куда ты пошла? Ладно, хорошо, запрись в ванной. Прости, что задел твои чувства. Но, пожалуйста, поговори же со мной! Я просто посижу здесь, под дверью. Я допеку тебя своей преданностью. Мне жаль, что мы отклонились в сторону. Давай же поговорим о пьесе! Что ты скажешь, кроме того, что я дал твой характер убийце? В четвертом акте чувствуется некая шаткость. Он как стол, у которого одна ножка короче. Нужно еще подумать. Может быть, ты попробуешь? Ой. Ты наливаешь ванну? Посреди дня? Хорошо. Делай все, что считаешь нужным. Это точно приятно. Тепло. Лаванда. Ого, ты уже там? Но мы можем говорить через дверь? Вообще, я думаю, пьеса вполне цельная. Да? Я прав? Ну, Матильда, не будь такой. Мне ведь правда важно. Ну что ж. Будь по-твоему. Я иду вниз и буду смотреть фильм, и ты можешь сесть ко мне под бочок, если захочешь.
Только когда они остановились на подъездной дорожке, когда гости, накачанные бурбоном, повылазили из машины, когда Лотто увидел сломанный скейтборд на пне, комки мокрых детских купальников на траве и собаку, измотанную до того, что она даже голову поднять не смогла, – только тогда Лотто понял, что, возможно, он плохо подумал. О боже.
Матильда осталась одна присматривать за тремя детьми Рэйчел, а Лотто перед завтраком отправился за молоком в продуктовый, но когда он вышел оттуда, ему позвонили и сказали, что нужно срочно прибыть в город для радиоинтервью в час длиной – победный рывок его «Эсхатологии», которую одобрила даже Фиби Дельмар, хотя, как он сказал Матильде: «Похвала от продажной писаки хуже ругни».
Интервью – это важно, поэтому он помчался в город, посидел там в эфире в своих пижамных штанах, на радио такое сойдет, тряхнул обаянием, а после поехал себе домой, все еще радуясь утру, но наткнулся на Сэмюэла и Эрни, хохочущих на тротуаре, и – сколько же мы не виделись, ччерт! Конечно, пообедали вместе. И конечно, обед перетек в выпивон, и Сэмюэл наткнулся в баре на парня из своего клуба, радиолога или онколога, что-то в таком роде, и тот к ним примкнул, и когда захотелось уже поужинать, Лотто зазвал всех к себе, потому что, все знают, Матильда готовит божественно, и хотя он, конечно, наклюкался, но не настолько же, чтобы не сесть за руль.
Он понюхал молоко, которое с утра так и каталось по дну машины. Может, еще сойдет. Вошел в дом и увидел, что Сэмюэл, мультяшный скунс Пепе Ле Пью, расцеловывает Матильде руки, Эрни роется в винном шкафу в поисках доброго старого арманьяка, который сам же и подарил им на Рождество, а доктор мастерит ложку-самолетик, чтобы переправить зеленый горошек в ротик самой младшей племяннице, которая норовит от самолетика уклониться. Поцеловал Матильду, спасая ее от скунса; она натянуто улыбнулась.
– Где близнецы? – спросил он.
– Уснули в том единственном месте, где согласились спать. В твоем кабинете.
В ее улыбке, очень похоже, присутствовало злорадство, и тогда он сказал:
– Но, Матильда! Туда никому нельзя! Это мое рабочее место!
А она метнула в него взгляд такой остроты, что его пронзило насквозь, он покаянно кивнул, взял третью девочку на руки, в ускоренном темпе подготовил ее ко сну, уложил и спустился обратно.
Гости сидели на террасе и надирались дальше. В бархатистой синеве сияла луна. Матильда мельчила в комбайне зелень, паста варилась. «Прости», – прошептал он ей на ухо и прикусил мочку, о, как вкусно, может, у нас есть время, давай, а? Но она его отпихнула, и он отправился на террасу, и вскоре четверка мужчин в белых трусах плавала на спине в бассейне и гоготала, а Матильда шла к столу, держа в руках огромную белую миску, от которой шел пар.
– Это, – с набитым ртом сказал Сэмюэл, брызгаясь макаронами на каменный пол, – самый веселый день с тех пор, как я развелся.
Он стал похож на выдру: залоснился и располнел в талии. Как и Эрни, впрочем, если на то пошло, да и чего ждать от крупного ресторатора. Загорелая спина у него вся в темных пятнах; Лотто хотел остеречь его насчет рака кожи, но у Эрни столько подружек, что какая-нибудь наверняка уже остерегла.
– Бедняжка Алисия. Это что, твой третий развод? – спросила Матильда. – Три ошибки, Сэм, три ошибки. Ты выбываешь.
Все рассмеялись, а Лотто сказал:
– Прозвище получше, чем то, что было у него в двадцать с небольшим. Помните? Однояйцевый Сэм.
Сэмюэл пожал плечами, непробиваемый. Его вечная уверенность в себе никуда не делась. Доктор посмотрел на него с интересом.
– Однояйцевый Сэм? – переспросил он.
– Рак яичек, – объяснил Сэмюэл. – В конце концов, оказалось без разницы. Из одного яйца вылупилось четыре цыпленка.
– А у меня из двух полноценных, – сказал Лотто, – не вылупился никто.
Матильда сидела молча, пока остальные болтали, потом взяла свою тарелку и ушла в дом. Лотто рассказывал байку о передозировке у одной очень известной актрисы, чуя в воздухе запах какой-то ягодной выпечки; он ждал и ждал, но Матильда не появлялась. Наконец он отправился поглядеть, чем жена занята.
Она стояла на кухне, спиной к двери на веранду, но не мыла посуду, а что-то слушала. Головка набок, навостренное ушко и светлые до белизны волосы как раз до плеча. Радио мурчало успокоительно тихо. Он тоже вслушался, со смутным чувством услышал знакомый голос, протяжные гласные опытного рассказчика, и сердце совсем упало, когда он понял, что голос принадлежит ему.
Это было радиоинтервью, которое он записал утром. Какая его часть? Он едва мог вспомнить. Ах да, история про одинокое детство во Флориде. Собственный голос в эфире звучал до противности интимно. Там был провал, воронка, с болотцем на дне, и он туда спускался, и там однажды к его ноге присосалась пиявка. А он был мальчик, который так сильно нуждался в общении, что не снял с себя эту пиявку, оставил ее, пусть пьет кровь, и потом шел домой, ужинал, все это с мыслью о том, что у него есть товарищ, близкий. Но потом ночью повернулся на бок, да так неудачно, что эта штуковина взорвалась, и было так много крови, что он почувствовал себя виноватым, как будто человека убил.
Ведущая рассмеялась, но озадаченно, изумленно. Матильда протянула руку и с резким щелчком выключила приемник.
– Матильда, – позвал он.
Она вдохнула, глубоко-глубоко, и он отметил, как сжалась ее грудная клетка.
– Это не твоя история, – на выдохе сказала она и повернулась к нему, без улыбки.
– Еще как моя, – сказал он. – Я очень хорошо это помню.
И да, помнил. Ощущение на ступнях теплой грязи и то, как ужас сменился какой-то удивительной нежностью, когда он нашел на себе маленькую черную пиявку.
– Нет! – сказала она, достала из морозилки мороженое, из духовки ягодный пирог, и все это с посудой и ложками понесла на веранду.
Он ел, но противное чувство медленно расползалось по телу. Вызвал такси, отвезти гостей в город, и к тому времени, когда машина отъехала, понял, что Матильда права.
Зашел в ванную в разгар ее омовений, и присел на край ванны.
– Прости, пожалуйста.
Она пожала плечами и сплюнула пену в раковину.
– Но пиявка-то ведь, по чести, была, – сказал он. – История о пиявке.
Она втирала лосьон в руки, в одну, в другую, глядя на него в зеркало, а потом сказала:
– Это мое одиночество. Не твое. У тебя всегда были друзья. И дело не в том, что ты украл мою историю. Ты украл у меня друга.
И сама над собой посмеялась, но когда он улегся, свет с ее стороны был погашен, а она лежала спиной к нему, и хотя он положил руку ей на бедро, потом между ног, поцеловал в шею и прошептал: «Что твое, то мое, а что мое, то твое», – она не проснулась или, что хуже, притворилась, что спит.
Слишком больно. Нет сил.
Не читая, Матильда вложила рукопись в архивный короб, и грузчики его унесли.