– Могу я хотя бы прочитать, что вы с Лео там сочинили? – спросила Матильда однажды ночью в постели.
– Наверное, – сказал Ланселот, перекатился на нее и запустил руки ей под ночнушку.
Она переспросила потом, после того как нырнула под простыню и вынырнула, раскрасневшаяся от его жара:
– Наверное – это как?
– Матильда, – тихо сказал он. – Я ненавижу то, что не вышло.
– Это значит «нет»? – спросила она.
– Это значит «нет», – сказал он.
– Хорошо, – сказала она.
Но на следующий день ему понадобилось съездить в город для встречи с агентом, и она поднялась в его гнездовье на чердаке, заваленное черновиками, заставленное лохматыми от плесени кофейными кружками, села и прочла то, что нашла в папке.
Прочтя, встала и подошла к окну. Постояла там, думая о мальчике, утонувшем в ледяной черной воде, о русалке и о себе.
– Вот ведь жалость-то, – сказала она собаке. – Это могло быть так здорово.
Действующие лица:
Го, контратенор, за кулисами; на сцене – марионетка, действующая в воде, или же голограмма, которая всю оперу остается в своем стеклянном резервуаре.
Роз, тенор, возлюбленный Го.
Хор из двенадцати человек: боги, метростроевцы и пассажиры метрополитена.
Четыре танцора
Занавеса нет. Сцена черная. В центре цилиндрический резервуар с водой, оформленный проекцией или же декорированный как пещера. Внутри него Го. После стольких веков трудно определить ее как человека. Она сведена к минимуму.
[Лео! Музыка начинается так незаметно, что аудитория принимает ее за обыденный шум. Словно издалека – капель, шорохи. Свист ветра. Шарканье. Сердцебиение. Взмахи кожистых крыльев. Звук так отфильтрован, что уже и не музыка. Гул голосов, доносящихся будто бы через камень. Хочется, чтобы зрители разговаривали, чтобы их голоса вплетались в ткань партитуры. Но понемногу, набирая громкость, звучание обретает ритм и лад.]
Постепенно свет в пещере становится ярче, а в зрительном зале гаснет. Зрители затихают.
Го просыпается, садится. Заводит свою первую арию, плач, и обходит пещеру.
Над авансценой идут титры по-английски. Го поет на своем особом языке. Это древнегреческий, в урезанном виде, без временных форм глаголов, без падежей и родов. К тому же он искажен тысячелетиями одиночества, дополнен фрагментами слов, которые донеслись к ней из верхнего мира, немецких, французских, английских. Го бешеная в обоих смыслах: и злая, и сумасшедшая.
Расхаживая, Го рассказывает о том, как она живет. Как ухаживает за садом, в котором растут мхи и грибы, как доит червей, как ткет ткань из волос и паутины, чтобы сделать себе одежды. Как моется водой, капающей со сталактитов. Как ужасно ее одиночество. Она вывела породу летучих мышей с детскими личиками, но они не способны произнести больше десяти слов и никудышные собеседники.
Го не смирилась со своей судьбой. Обличает богов, которые обрекли ее на бессмертие; она пыталась повеситься, но не смогла. Очнулась в саване со следом веревки на шее, а рядом мертвый жених, Гемон. Из его костей она сделала ложки и чашки. Прижимает к груди свою миску, череп Гемона, и снова впадает в ярость, выкрикивает проклятия в адрес богов.
От пещеры Го свет перемещается вверх, к хору. Хористы представлены богами, в их одежды встроены огоньки, так что они сияют вовсю, почти болезненно ярко. Поначалу они выглядят просто колоннами, расположенными полукругом над пещерой Го, покуда не становятся видны символы, которые присущи им как богам: крылья на пятках Гермеса, пистолет Марса, сова Минервы и так далее.
Они поют по-английски. Рассказывают, как надумали одарить Го бессмертием, но потом заперли ее в пещере, пока она не выразит свою благодарность. Благодарности они так и не дождались. Злобная Го. Наглая Го.
Флешбэк: история Антигоны в танце. Танцоры расположены позади резервуара, так что вода увеличивает тела и искажает, делает несуразными, странными. Они разыгрывают короткую пантомиму о том, как братья Антигоны, Полиник и Этеокл, сражались на разных сторонах и оба погибли, как Антигона вопреки запрету предала земле Полиника, как Креонт выступил против богов, как Антигону уводят и она вешается. Гемон закалывает себя, Эвридика с собой кончает, Креонт умирает. Кровищи до черта.
Но одна из богинь, Минерва, перерезает веревку, на которой повесилась Антигона, и воскрешает ее.
Заточает ее в пещере.
Боги поют, что желали, чтобы она, последний отпрыск прогнившего дома, плод кровосмешения, выжила. Ей только и нужно было, что перед ними смириться. Но нет, она упорствует, век за веком. Поклонись, Го, и иди себе, ты свободна. Ибо что суть боги, как не сама доброта?!
Го: Ха!
Свет возвращается к Го, и она поет новую, более энергичную арию на своем языке: «Боги забыли Го». Она готова убить их собственными руками. Хаос и то лучше, чем они. Проклинайте богов; Го их проклинает. Люди, Го это знает, раскочегарены, как вулкан; они взорвутся, распылятся, превратятся в ничто. Им скоро конец, и они торжествуют. Кто хуже: боги или люди? Го все равно. Го не знает.
[Интермеццо в антракте: десятиминутный видеоролик, перекрывающий всю сцену. Бурое поле, скудно чем-то поросшее, с одиноким оливковым деревцем. Время летит стремительно. Деревце растет, засыхает и умирает, поле зарастает новыми деревьями, которые вырастают, засыхают и умирают. Строится дом. Землетрясение, дом рушится, пещера Го смещается и уходит глубже под землю. Камера взлетает на панораму. Строятся города, наступают армии, все сжигают дотла. Несколько мгновений мы видим акул под водой в Средиземном море. Пещера Го странствует под Италией, и мы видим Римскую империю, акведуки и сельскохозяйственные поля, восстановленный Рим. Потом пещера под Альпами, волки, Франция в темные века – время промоткой – эпоха Алиеноры Аквитанской, Париж и, через Ла-Манш, Лондон, горящий в 1666 году. Тут траектория движения обрывается. Вплоть до 1979 года мы наблюдаем, как город растет, подобно живому организму.]
[Видео сужается снизу вверх, пока не превращается в тонкую полоску над пещерой Го, под титрами. Там в реальном времени распускается страстоцвет, пассифлора. Сорок пять минут, от бутона до цветка.]
Го отжимается у себя в пещере. Делает планку. Бегает по беговой дорожке из паучьего шелка и сталагмитов, под призрачную, отдающуюся эхом, атональную музыку. Летучие мыши с детскими личиками ей аплодируют.
Она медленно раздевается догола, встает под капель сталактитового душа.
Она что-то слышит. Голоса за сценой становятся громче. Го прижимается ухом к стене пещеры, и софиты освещают вышедших из тоннеля метростроевцев в касках. Они копают, их голоса дают ритм и тон, а поющая пила – мелодию. Из массы работающих шахтеров выделяется один, Роз, у которого сейчас перерыв: он молод, очень красив, одет аккуратней других в духе конца семидесятых. Он очень высокого роста, с окладистой бородой. Мужчины поют о Юбилейной линии метро и о том, как слава человечества убила богов.
«Боги мертвы, – поют они по-английски. – Мы убили их. Люди их одолели».
Го смеется от удовольствия, слыша голоса так близко и так отчетливо.
Но Роз перебивает их песней-контраргументом. «Мы – кроты, – поет он. – Бездумные и слепые. Зачахшие в темноте. Не принесешь пользы, если не видишь солнца. И что значит человек, если он не может закончить свою жизнь, став лучше, чем когда она началась?»
Го прижимается всем телом к стене. В том, как она движется, есть что-то эротичное.
Перерыв: сопрано за сценой зовет на обед. Мужчины перестают петь, собираются в кучку и едят, и только Роз сидит с книгой и бутербродом отдельно от остальных, по другую сторону скалы от Го.
Она тихонько пытается повторить ту песню, которую пел он. Роз слышит и жадно приникает ухом к камню. Он выглядит удивленным, затем испуганным. Потом понемногу начинает ей подпевать. Она переиначивает его песню на свой лад, и они тихо поют вместе, так и эдак, со странной несогласованностью, причем Го транслитерирует на свой отточенный язык, придавая словам совершенно новые смыслы. [Субтитры идут двумя колонками: перевод текста Го на английский и текст Роза.] Их лица находятся на одном уровне, Го сильно уменьшилась, а Роз стоит на коленях. Он называет себя; она тихо отвечает, что ее зовут Го.
Метростроевцы, перекусив, встают и молча приступают к работе, а Го и Роз поют все громче и все усерднее, но тут, прерывая дуэт, сопрано имитирует свисток, означающий конец рабочего дня, и хотя Роз пытается остаться, бригадир выпроваживает его. Уходя, строители поют свою песню, переделав ее с тем, чтобы высмеять Роза: «Роз – не от мира сего, – поют они. – Тупой, как эти скалы. Никчемный читатель книг. Так себе мужик, этот Роз».
Го поет о любви, почти красивую арию, и звуки пещеры становятся менее какофоническими, будто скалы поют вместе с ней.
Роз возвращается и отчаянно пытается пробить стену, не понимая, что на камне лежит проклятие, его не сломать. Проходят дни, что показано посредством рабочих, которые ходят по рельсам, и сопрано, выпевающего сигнал окончания рабочего дня, а Роз все не сдается. Эротизм их движений выглядит буквально совокуплением с камнем. [Лео: музыка пронизана страстью.] С каждым днем Роз поет все неистовей: «Я не оставлю тебя, Го. Я вытащу тебя отсюда». Он перестает скрываться, делает все в открытую, и тогда его окружают, напяливают на него смирительную рубашку. Он пытается объяснить, в чем дело, но товарищи только злятся. Он поет Го свою любовную песнь, когда его утаскивают, чтобы посадить в сумасшедший дом, и она отвечает ему пением. Похоже, меж тех, кто там есть, только еще один человек слышит Го – на мгновенье он застывает, – но потом он, пожав плечами, включается в общий строй.
Го, оставшись одна, поет свою любовную арию и принимается ткать свадебное платье. Красное.
Снаружи станция метро пущена в ход, люди начинают входить и выходить. Среди них боги, одетые в уличную одежду. Их можно узнать по сиянию, которое они испускают. «Мы стали меньше, – поют они. – Боги теперь – это всего лишь сказки. Еще бессмертны, но почти что бессильны». Распевая, они то входят в поезд метро, то выходят.
Роз возвращается в обносках, воодушевленный, волосатый, бездомный. Прижимается лицом к скале, за которой Го, и поет о любви. В иллюзии воссоединения они исполняют часть своего дуэта, но версия Го снова изменилась. Она стала мрачней, более пылкой и неистовой. Го бросается на стену, лупит по ней кулаками, дает ей пинка, в то время как Роз сооружает себе лежбище из картона, застилает его газетами, раскатывает спальный мешок и устраивается в нем.
«Я не оставлю тебя, – поет он. – Ты больше никогда не будешь одна».
[Интермеццо в антракте: пятиминутное видео, как и раньше. Лондон расширяется и растет ввысь, Огурец, Олимпийская деревня, вперед к перенаселению, беспорядкам, пожарам, темноте, гибели.]
Роз там же, где он был в конце прошлого акта, но он одряхлел, а станция метро грязная, исписанная граффити, кошмарная. Надвигается апокалипсис. Го не изменилась, только стала красивее в своем летящем красном свадебном платье, а летучие мыши сделались еще гаже: лысые розовые младенцы с крыльями, висящие вниз головой. Звучит «мьюзак» – самая бездушная музыка на планете. [Прости, Лео.] Она прерывается статическими помехами и непонятным грохотом, который слышен сначала издалека, а потом становится ближе.
Роз песней рассказывает Го о людях, которые идут мимо, он выучил ее язык, но мы понемногу осознаем, что уродливый мир он подает как прекрасный.
На платформе происходит драка, и до зрителей не сразу доходит, что один из дерущихся – бог, его сияние померкло, он такой же облезлый и старый, как Роз. Это Гермес; это видно по крылышкам грязного света на его кроссовках. Роз в изумлении разевает рот.
«Расскажи мне о солнце, – просит Го. – Ты – мои глаза, моя кожа, мой язык».
Но Роз растревожен тем, чему стал свидетелем. «Боги забыли себя», – поет он словно себе самому. Пронзенный внезапной болью, он хватается двумя руками за сердце. «Что-то не так, Го. Что-то во мне не так, Го».
«Нет, – отвечает она. – Нет, ты мой молодой и красивый муж. Ты заставил меня снова полюбить человечество. Ты добр и хорош».
«Я стар, Го. Я болен. Прости», – поет он.
Боги сходятся вокруг него и поют, жалуясь на свои невзгоды и горести мира. Там, где в начале времен было величие, сияние и высокая истовость, все обесценилось и измельчало, стало почти смешным.
Го потрясена, она зажимает уши руками.
Роз падает. «Мир – это не то, что ты…» – начинает он, но смолкает.
Го поет ему о любви. Видео проецируется на тело Роза, его душа воспаряет, молодая, с монетами на глазах; она исчезает в косом луче света; и следом еще одно видео по распростертому телу: плоть сдувается, истирается до костей.
«Роз?» – зовет Го. Одно-единственное слово, снова, снова и снова, без музыки.
Крики.
Наконец она взывает к богам, просит о помощи. По-английски просит: «Помогите мне, боги. Помогите!»
Но богам не до того. Взрывы теперь звучат громко и близко, столбы света, в которых боги раньше стояли, пусты, а сами они, босяки-оборванцы, ввязались в драку, грязную, грубую, с оплеухами, – и это совсем не балаганный аттракцион. Минерва душит Афродиту зарядником для ноутбука; Сатурн, вонючий голый старик-гигант, вслепую тянется к своему сыну Юпитеру, но давится крысой, как у Гойи; Гефест привел огромных стальных роботов; Прометей бросает в него бутылку с «коктейлем Молотова». Все это длится отвратительно и кроваво, пока Юпитер не выкатывает большую красную кнопку.
Аид-Плутон призывает своих теней, и те приносят еще одну красную кнопку. Диалог о противостоянии, в котором каждый старается одурачить другого.
[Го кружится по своей пещере, сначала медленно, затем все быстрей.]
В тишине слышно, как Го стонет: «Роз, Роз, Роз». Внезапно оба бога, Плутон и Юпитер, нажимают на свои кнопки. Ослепительная вспышка, какофония. Затем тишина, темнота.
Го начинает медленно светиться.
[Весь остальной свет в зале – в проходах, над выходами – погашен. Темнота, чреватая паникой.]
– Пожалуйста! – кричит Го один раз, по-английски. Никто не отвечает.
Молчание.
[Лео, тяни тишину, покуда она не станет невыносима, не меньше минуты.]
Го одна, она поет. Бессмертная Го в мертвом мире. Нет судьбы хуже, чем эта. Го одна. Живая, одинокая. Единственная. Она держит последнюю ноту, пока ее голос не срывается, и даже дольше.
Она сламывается, сгибается пополам и принимает ту позу, в которой мы застали ее в первом акте.
Слышны лишь вода и ветер. Мерное биение древнего сердца нарастает, усиливается до того, что перекрывает собой шум ветра и плеск воды, становится единственным, что мы слышим. Сила звука такова, что аплодисменты бессмысленны. Занавес закрываться не будет. Го остается в своей сломленной позе, пока не выйдет из зала последний зритель.