Сыщица возникла у продуктового магазина. Закинув покупки в багажник, Матильда скользнула за руль, – и вдруг рядом она, на переднем сиденье, с коробкой для документов на коленях, призывно раскрашенная: дымчатый макияж вокруг глаз и красные губы.

– Господи! – отшатнулась Матильда. – Просила же, не пугай!

Девушка рассмеялась.

– Как же, это моя визитная карточка. – И указала на коробку. – Та-дам! Тут все. Этот чувак не выйдет из федеральной тюрьмы. Когда планируешь взорвать говнюка? Хочу сидеть наготове с попкорном, когда об этом поведают в новостях по кабельному.

– Первый этап – это частные фотографии. Уже через несколько дней, – сказала Матильда. – На приеме по случаю дня рожденья, на который меня уже пригласили. Пусть помучается перед вторым этапом.

Она завела машину и отвезла сыщицу к себе домой.

Это оказалось и не так ново, как ожидала Матильда, и не так забористо. Ей стало грустно, она смотрела на люстру, отмечая, как разливается по телу знакомое тепло; можно было рассчитывать, что у лесбиянки опытности побольше, но, честно, Лотто был лучше. Господи, да во всем он был лучше, чем кто угодно, во всем. Он порушил ей секс. Без него кайф не в кайф. В чем тут, на самом деле, смысл всего? В этой постельной пьеске не могло быть второго акта, просто повторение первого, только персонажи поменялись ролями, и нет захватывающе грязной развязки, да и, правду сказать, совсем она не уверена, нравится ли ей это, соваться лицом в интимные части какой-то девицы. Дала оргазму отполыхать у себя во лбу и улыбнулась сыщице, когда та выбралась из-под простыни.

– Это было… – начала Матильда, но сыщица перебила:

– Нет-нет, я все поняла. Открытым текстом. Ты не по девочкам.

– Да не то чтобы совсем… – сказала Матильда.

– Не свисти, – сказала девица, тряхнув темными волосами, и они разлетелись шляпкой гриба. – Но так даже лучше. Теперь мы сможем дружить.

Матильда села, глядя на девушку, которая застегивала на себе лифчик.

– Не думаю, чтоб у меня была хотя бы одна подруга. Ну, кроме золовки, – сказала она.

– Что, у тебя в друзьях только парни?

Немало прошло времени, прежде чем Матильда смогла сказать «нет». Девушка посмотрела внимательно, склонилась к ней и крепко, по-матерински поцеловала в лоб.

Ей позвонил литагент Лотто. Робким голосом – несколько раз ему уже перепало от нее нежного яду – он намекнул, что пора бы ей снова принять на себя дела.

Она молчала так долго, что он растревожился: «Алло? Алло?»

В глубине души ей хотелось со всеми этими пьесами распрощаться, оставить их позади. Обратиться лицом к неведомому.

Но она, прижав трубку к уху, озиралась вокруг.

Лотто не было в этом доме: ни на его половине кровати, ни в его кабинете на чердаке, ни в одежных шкафах. Не было его и в их первой подвальной квартирке, подойдя к которой пару недель назад, она увидела в створку окна только чужой лиловый диван и мопса, наскакивающего на дверную ручку. Ее муж не свернет больше на подъездную дорожку, хотя она всегда начеку и не перестает прислушиваться. Детей у них нет, в лице ребенка он не сверкнет. Ни ада, ни рая не существует; ей не отыскать его ни на облаке, ни в огненной яме, ни на полях асфоделей, где бродят души тех, кто прожил никчемную жизнь, куда и ее душа попадет, когда тело сдастся. Если Лотто где-то увидишь теперь, то только в его трудах. Он владел этой магией – взять душу и вложить ее всю целиком в другого человека, хотя бы на несколько часов. Каждая из пьес Лотто – это крупинка его, толика, и все вместе они складываются в целое.

Так что она велела агенту прислать ей список того, что ей следует сделать.

Ланселот Саттеруайт не будет забыт. И пьесы его не будут забыты. Частички его, заключенные в то, что он сочинил.

Через восемь месяцев после того, как она овдовела, с точностью почти что до дня, Матильда все еще ощущала, ступая на землю, что та из-под ног уходит. Она выбралась из такси на темную нью-йоркскую улицу. В серебристом платье, новообретенно костлявая, с волосами, выбеленными и стриженными под мальчика, она выглядела воинственной амазонкой. На запястьях звякали колокольцы. Ей хотелось, чтобы они знали: она приближается.

– Ух ты! – воскликнула Даника, когда Матильда вошла, скинула пальто и передала его служанке. – Вдовство точно тебе на пользу. Нет, вы только на нее гляньте!

Даника никогда не была хорошенькой, но сейчас скрывала это под тональным кремом и накачанными ботоксом, подтянутыми йогой мышцами слоем ниже. Плоти на ней было так мало, что разглядишь тонкие ребрышки там, где они на груди сходились. Зато ожерелье на шее тянуло на годовой заработок менеджера среднего звена. Матильда терпеть не могла рубины. Высушенные кровяные тельца, считала она, отполированные до блеска.

– О, – сказала Матильда, – спасибо, – и стерпела имитацию поцелуя.

– Боже, – продолжила Даника, – если б кто дал гарантию, что я буду как ты, когда овдовею, разрешила бы Чолли лопать бекон за завтраком, обедом и ужином!

– Что за ужасы ты говоришь, – сказала Матильда.

Черные глаза Даники увлажнились:

– О, прости. Это я пошутить пыталась. Боже, ну конечно, я дура. Вечно вляпаюсь! Просто перебрала с мартини и совсем ничего не ела, чтобы влезть в это платье. Матильда, прости. Я кретинка. Не плачь.

– Я и не плачу, – сказала Матильда, обошла Данику и взяла из рук Чолли стакан. Залпом выпила джин. Положила на пианино свой подарок для Даники, шарф от «Эрмес», который Антуанетта – то есть Салли, конечно, – несколько лет назад прислала ей на день рождения, все еще в шикарной оранжевой коробке.

– О, как щедро! – воскликнула Даника, чмокнула ее в щеку и направилась к двери поздороваться с другими гостями, бывшим кандидатом в мэры и его лакированной женой.

– Не сердись на нее. Она набралась, – сказал Чолли, который подкрался неслышно, как тать в ночи. Как обычно.

– Да? А бывает, чтобы не набралась? – сказала Матильда.

– Туше. Справедливо, – кивнул Чолли. – Но, видишь ли, ей непросто. Она чувствует себя такой незначительной, пытаясь поспеть за чистопородными светскими львицами. Может, хочешь сходить в дамскую комнату, собраться с духом?

– Мой дух при мне, – сказала Матильда.

– Это так, – сказал Чолли. – Но лицо у тебя, оно… Не знаю, но какое-то странное.

– Ах, это! – сказала Матильда. – Это потому, что я перестала улыбаться. Столько лет на людях всегда с улыбкой! Не знаю, почему я не перестала раньше. Без улыбки гораздо легче.

Похоже, его что-то томило. Он стиснул руки, покраснел, искоса на нее глянул и сказал:

– Я вообще-то удивился, когда ты ответила на наше приглашение, Матильда. После того разговора. После того, что я тебе рассказал. Это свидетельство зрелости. Способность простить. Доброта. Никак не думал, что тебе такое по силам.

– Знаешь, Чолли, я была тогда так зла, – сказала она. – Задушила бы тебя своими шнурками. Забила бы той ложкой для мороженого. Но потом меня озарило, что ты просто мешок дерьма. Лотто никогда бы меня не бросил. Я всей душой это знаю, всем своим телом. Что бы ты ни сделал, ты не смог бы нас разлучить. То, что у нас с ним было, не разрушить ничем. Ты, Чолли, просто мошка малюсенькая, москит. Укус вызывает зуд, но отравить не может. Ты меньше, чем ничто.

Чолли собрался было что-то сказать, но только вздохнул устало.

– Но в любом случае, мы, несмотря ни на что, старые друзья, – сказала она, хлопнув его по плечу. – В жизни не так уж много старых друзей. Я скучала по вам. По вам обоим. Даже по Данике.

Он стоял, потел, на нее глядя, и наконец сказал:

– Ты всегда была слишком добра, Матильда. Мы, никто из нас, тебя не заслуживаем. – И отвернулся, то ли с досадой, то ли растроганный.

Некоторое время она листала роскошно изданный том, озаглавленный «Крылатый Купидон рисуется слепцом», который лежал на журнальном столике. Книга показалась ей странно знакомой, но картинки все сливались в одну, что-то разглядеть у нее не вышло.

Позже, когда все через гостиную направились ужинать, Матильда задержалась там ненадолго, якобы присмотреться к маленькому Рембрандту, которого Чолли только что приобрел. Если Рембрандт в принципе мог написать что-то скучное, это был как раз именно тот случай. Классическая композиция: три человека в полутемной комнате, один капает какое-то снадобье из пузырька, другой сидит, третий что-то вещает. Что ж, никто никогда не уличал Чолли в наличии вкуса.

Матильда вернулась к пианино. Достала из сумочки второй свой подарок, на сей раз в голубой бумаге. Тоненький, размером с конверт. К нему открытка не прилагалась, но этот, она знала точно, переплюнет все остальные дары. Почти художественной силы образ: освещенный стробоскопом голый Чолли в окружении других голышей.

Назавтра после приема по случаю дня рождения Даники, в полдень, Матильда дожидалась звонка. Сидела в столовой, почитывала газету, нежась в пижаме. Сняла трубку, стоило телефону зазвонить, и уже с ухмылкой.

– Она меня бросила! – завопил Чолли. – Ты, гадина, дрянь, сучья морда!

Матильда сняла очки для чтения и водрузила их на голову. Скормила Божке корку от своего блинчика.

– Теперь мои козыри на столе, – сказала она. – И, похоже, моя игра будет подольше твоей. Ведь это еще не все. Ты погоди, увидишь!

– Я тебя убью, – сказал он.

– Не сможешь. Я восемь месяцев как мертва.

И аккуратно повесила трубку.

Она сидела на кухне, блаженствуя. Собака у себя на подстилке, луна в окне. Помидоры с ее огорода, доходившие в красивой синей миске, перезрели и сморщились, источая терпкий земляной дух, еще немного, и загниют. Уже два месяца лежит среди них письмо Ланда, а она его так и не вскрыла, предпочитая гадать, что в нем. Что? Благодарность? Милые непристойности? Приглашение навестить его в городе? Он ей очень понравился. Что-то было в нем этакое, словно бальзам на сердце. И она б навестила, переночевала в его дорогом, несомненно, лофте из необожженного кирпича в модном месте на берегу реки, а на рассвете поехала бы домой, чувствуя себя дурой, конечно, но вообще – прекрасно, и распевала бы за рулем во весь голос какую-нибудь тридцатилетней давности попсу. Снова манкая. Снова молодая.

А сейчас она только вернулась со своей предпоследней встречи с детективом ФБР. У него слюнки потекли от того, что она ему рассказала. Грязные фотографии Чолли произвели свое волшебное действие. [Еще три месяца, и быть Данике разведенкой, безмерно богатой.] Завтра состоится последняя встреча, а сегодня на кухне коробка с документами, которую она передаст низенькому потному агенту с бакенбардами, послужит ей подставкой для ног. Глаз так и притягивало на нее посмотреть, и коробка светилась сквозь темноту, бледно-лунная, как поганка. По ноутбуку – французский фильм. В руке – пузатый бокал с бордо. Матильда умиротворенно вздохнула. Что-то в ней насытилось, присмирело. Она представила, как Чолли падает, летит вниз головой. Представила его жирную рожу на телеэкране, когда в новостях покажут, как его впихивают в полицейскую машину, какой по-детски растерянной она будет.

Раздался звонок в дверь. Она открыла: Рэйчел и Салли. На пороге в двух экземплярах секундно просиял ее муж.

На несколько вздохов позволив себе опереться на их объятия, впервые за долгое время Матильда почувствовала, что тяжесть ее же тела с нее снята.

Откупорила в их честь охлажденное шампанское. [Почему бы, черт побери, нет.]

– Что празднуем? – спросила Рэйчел.

– Это ты мне скажи, – сказала Матильда.

От ее внимания не укрылось, что что у Салли воротничок перекошен, а кольцо на пальце Рэйчел сидит камнем внутрь. Нервы, определенно. Что-то случилось. Но они пока что молчали. Сидели и пили. Рэйчел с ее длинным костлявым лицом в сумерках казалась слепленной из смолы; Салли в шелковом пиджаке и со стильной стрижкой выглядела ухоженной. Интересно, подумала Матильда, как прошло ее мировое турне. Надо полагать, в роскоши: фрукты, вырезанные лебедями, любовники во влажных простынях. За ярлыком «старая дева» скрывалась ослепительная свобода; как Матильда не замечала этого раньше?

Рэйчел поставила свой бокал и наклонилась вперед. Изумруд трижды стукнулся о ее ключицу и тускло блеснул, замерев в воздухе.

Матильда прикрыла глаза:

– Выкладывайте.

Салли достала из сумки толстую папку из крафт-бумаги и положила ее на колени Матильде. Та, поддев уголок указательным пальцем, папку открыла.

От недавних до самых ранних, это была «галерея порока». Большей частью даже и не ее порока, других. От свежака до старья, все снято до смерти Лотто. Зернистая фотография Матильды в бикини на пляже в Таиланде, несостоявшееся расставание. Матильда целует Эрни в щеку на углу улицы. [Полная чушь, даже если бы ее клонило к измене, уж слишком он скользкий.] Матильда, молодая, измученная, сущий скелет, у входа в абортарий. Про дядю – странно глянцевитые страницы, явно стибренные из какого-то секретного досье, с описанием его предполагаемых преступлений по состоянию на 1991 год, – потом, много позже, она прочтет это как авантюрный роман. Наконец, парижская бабушка, лукаво улыбающаяся в камеру, и перечень ее правонарушений, по-французски, как мухами усиженный словечком prostituée наискосок через всю страницу.

Здесь огромные дыры в кружевах ее жизни. И, слава богу, худшее так и осталось дырой. Ариэль. Стерилизация, беспочвенная надежда на детей, которой она позволяла тлеть в Лотто. То, что сделала много лет назад Орели. Весь этот недобор добродетелей, в совокупности приведший к появлению теневой Матильды.

Она напомнила себе, что нужно дышать, и подняла глаза.

– Так вы следили за мной?

– Нет. Это Антуанетта, – сказала Салли, постукивая зубами о край бокала. – Прямо сразу, с начала.

– Столько лет? – сухо изумилась Матильда. – Надо же. Редкая целеустремленность.

Ее кольнуло, что все это время она ярко торчала в Антуанеттиной голове.

– Терпения Мувве было не занимать, – заметила Рэйчел.

Закрыв папку, Матильда постучала ее торцом, чтобы бумаги сложились ровно. Разлила остатки шампанского поровну по бокалам. А когда подняла глаза, Салли и Рэйчел, сначала поразив ее тем, что обе корчили нелепо надутые рожи, рассмеялись.

– Матильда думает, мы собираемся ей навредить, – сказала Салли.

– Милая Матильда! – сказала Рэйчел. – Мы бы не стали.

Салли вздохнула и сверху вниз провела по лицу рукой.

– Не трепещи. Мы оберегали тебя от беды. Дважды Антуанетта пыталась отправить посылки Лотто – первый раз, когда вы поженились, это было про дядю, а второй, когда ты сделала аборт. Да, и потом еще раз, когда ты от него уехала. Но она упускала из виду, что это ведь я отношу письма к почтовому ящику там у нас, в конце подъездной аллеи, и приношу домой то, что пришло.

Рэйчел рассмеялась.

– Завещание, которое она поручила мне заверить у нотариуса, потерялось. По нему доля Лотто отходила фонду по спасению шимпанзе. Бедным обезьянкам, увы, не перепало лишних бананов. – Она пожала плечами. – Но Мувва ведь сама виновата. Плохо знала своих. Не ожидала низкого вероломства от кротких и незлобивых.

Матильда заметила вдруг в окне белое лицо, свое отражение, – но нет, это была сипуха, усевшаяся на низкую ветку вишни.

Она с трудом держала себя в руках. Никак такого не ожидала. Эти женщины! Такая доброта! Их глаза сияли из полутьмы. Они увидели ее, разглядели и знали, какая она. И, непонятно почему, столько зная, тем не менее продолжали ее любить.

– Есть еще кое-что, – выпалила Рэйчел так быстро, что Матильде пришлось сосредоточиться, чтобы понять. – Ты про это не знаешь. Мы тоже не знали, пока не умерла мама. То есть это был натуральный шок. Нам пришлось сначала это переварить, прежде чем что-то предпринимать. А потом мы собирались рассказать об этом Лотто, после того как приведем все в порядок. Но он…

Рэйчел оборвала фразу, и ее лицо сморщилось, как при замедленной съемке. Она молча протянула фотоальбом в обложке из дешевой кордовской кожи. Матильда альбом открыла.

Внутри – в обратном порядке: лицо, поразительно знакомое. Красивое, темноволосое, улыбающееся. С каждой последующей страницей лицо юнело, пока не превратилось в красного, сморщенного младенца, спящего в больничных пеленках.

Свидетельство об усыновлении.

Свидетельство о рождении. Саттеруайт, Роланд, родился 9 июля 1984 года. Мать: Уотсон, Гвендолин, 17 лет. Отец: Саттеруайт, Ланселот, 15 лет.

Альбом вывалился из рук.

[Загадка, которую, мнилось Матильде, она уже разгадала, хранила в себе еще множество скрытых смыслов.]