Она почти сделала то, что нужно. В то первое, ясное апрельское утро после «Гамлета» в Вассаре, после хитроумно головокружительного столкновения с Лотто, когда любовь уже гудела пчелиным ульем в крови.

Проснулась, когда темнота дрогнула, отступая, и придорожные фонарики за окном угасли. Одета, и безо всяких сигнальных ощущений внизу живота. Значит, она сдержала свое обещание Ариэлю; секса с Лотто у нее не было. Обязательства не нарушены. Она всего лишь спала рядом с этим очумительным парнем. Заглянула под простыню. Он был голый. Да еще как.

Лотто спал, уложив ладони под щеку, и при спящем его уме – бодрствуя, ум все менял – в нем и не было ничего такого особенного. Изрытые шрамами щеки. Волос еще густой, завитками вокруг ушей; ресницы, точеная челюсть. Но в жизни ей не встречался кто-то вровень с ним чистый. Невинный. Искренний. Благородный. Почти в каждом, кто жил на свете, имелась хотя бы крошечная щепочка зла. А в нем – нет: она поняла это, когда увидела его на подоконнике прошлой ночью, когда молния сотрясала мир у него за спиной. Пыл, рвение и глубокая доброта – вот во что вылилась его привилегированность. Так мирно может спать тот, кто родился мужчиной, богатым, белым, американцем – и в благословенные времена, когда войны, если гремят, то далеко от дома. Мальчику с рождения внушали, что он вправе делать все, что захочет. Только и нужно, что приложить старание. Ты можешь ошибаться снова и снова, мы подождем, когда ты пойдешь верной дорожкой.

Уж ей-то, Матильде, на такое впору бы возмутиться, вознегодовать. Но она не могла отыскать в себе ни капли неудовольствия. Напротив, хотелось прижаться к нему, чтобы прекрасная его чистота запечатлелась на ней.

Но в ее ушах прозвучал голос, который она пыталась заглушить все эти годы. Голос строго велел ей уйти. Не привязываться к нему. К послушанию ее так и не приучили, но она подумала, что вот он сейчас проснется, а она здесь, и каким же непоправимым будет ущерб! – и подчинилась: оделась и убежала.

Подняла воротник куртки повыше, чтобы никто не заметил ее печали, хотя на улице было еще темно.

В путанице непарадных и тускло освещенных городских улиц пряталась закусочная, к которой многие студенты Вассара и близко бы не подошли. Потому-то ей там и нравилось. А еще нравились жир и вонь, повар, по виду сущий убийца, который швырял на сковородку картофельные оладьи так, словно их ненавидел, и официантка, похоже, страдавшая невротической кривобокостью: ее конский хвост всегда сползал к уху, а принимая заказ, один глаз она вечно устремляла на потолок. Ногти на одной руке у нее были длинные, а на другой – короткие, с красным лаком.

Матильда заняла кабинку, где обычно сидела, уткнулась в меню и убрала улыбку с лица, и официантка, ни слова не молвив, поставила перед ней черный кофе и ржаной тост – и еще подложила льняной носовой платок с синей вышивкой, словно предвидя, что вот-вот потекут слезы. Что ж. Может, и потекли бы, хотя Матильда не плакала с тех пор, как была еще Орели. Официантка подмигнула ей одной стороной лица и вернулась к радио, по которому истекал желчью какой-то шок-диск-жокей, невнятно суля беспредел и погибель.

Матильда знала, как сложится ее жизнь, если она даст ей шанс. Знала уже, что они с Лотто поженятся, если она заронит эту мысль ему в голову. Вопрос состоял в том, не снять ли его с крючка. Практически кто угодно для него правильней, чем она.

Она смотрела, как официантка тянется над плечом повара-убийцы, чтобы взять кружку с полки под стойкой. Как кладет ему руки на бедра, как он втыкается в нее задом, этакая шуточка для своих, бедренный поцелуй.

Расплатилась, не прикоснувшись ни к кофе, ни к тосту. Оставила многовато на чай. А потом встала, прошлась по городу, заглянула в кафе «Аврора» купить канноли и кофе, и оказалась в комнате Лотто с двумя таблетками аспирина, стаканом воды и едой, когда его ресницы затрепетали, он вырвался из своих грез – где единороги, лепреконы и веселые лесные вакханки – и увидел, что она сидит рядом.

– О! – выдохнул он. – А я думал, не может быть, чтобы ты настоящая. Я думал, что ты – лучший сон в моей жизни.

– Я не сон, – сказала она. – Я настоящая. Я здесь.

Он взял ее за руку и улегся щекой ей на ладонь.

– Кажется, я умираю, – прошептал он.

– Это просто похмелье. И мы все рождены, чтобы умереть, – сказала она, и он рассмеялся, а она держала на ладони его теплую шершавую щеку и знала, что навеки связала себя с ним.

Не стоило. Она это знала. Но любовь к нему была новой, а любовь к себе – старой, и кроме нее самой у нее давно, очень давно никого не было. Она устала в одиночку противостоять миру. Он явился как раз вовремя, ее спасательный круг, хотя для него было бы лучше жениться на мягкой, благочестивой женщине, о которой, как ей вскоре станет известно, мечтала его собственная мамаша. Вот Бриджет пришлась бы всем ко двору. А Матильда сроду не была ни мягкой, ни благочестивой. Но она поклялась, что он никогда не узнает о масштабах таящейся в ней тьмы, что никогда она не покажет ему то зло, которое в ней живет, что в его глазах она воплотит собой только великую любовь, только свет. И хотелось верить, что всю их совместную жизнь оно именно так и было.

– Может, съездим после выпуска во Флориду? – уткнувшись ей в затылок, предложил Лотто.

Это было сразу после женитьбы. Может, несколько дней спустя. Она вспомнила телефонный разговор с Антуанеттой и взятку, которой та ее соблазняла. Миллион долларов. Ради бога. На мгновение она задумалась, не рассказать ли ему про звонок, но потом представила, как это его ранит, и поняла, что не сможет. Нет, она его пощадит. Уж пусть лучше он верит, что мать наказывает его, чем считает мать тупо жестокой.

Квартирка Матильды, расположенная над антикварным магазином, где продавалось всякое в колониальном стиле, в свете уличных фонарей казалась замысловато вытянутой.

– Я не был дома с пятнадцати лет. Я хочу там тобой похвастаться. И хочу показать тебе те места, где я был малолетним преступником, – сказал он, понизив голос.

– Еще какой ты преступник, – бормотала она и целовала его так долго, что он про все позабыл.

– Детка, – сказал он в другой раз, когда, опрокинув стакан воды, босой ногой елозил бумажным полотенцем по дубовому полу в их новенькой, «под розами» квартире в Гринич-Виллидж, которая сверкала свежим ремонтом и по-прежнему обходилась без мебели. – Я тут подумал, может, съездим на выходные и навестим Салли с мамой на пляже. Славно было бы посмотреть, как ты подзагоришь и как выглядит то, что не подзагорело.

– Непременно, – сказала Матильда. – Но давай подождем, когда ты получишь свою первую большую роль. Ты же хочешь вернуться туда победителем? И к тому ж, спасибо твоей мамочке, у нас ни гроша. – И когда он с сомнением на нее посмотрел, подошла ближе, скользнула рукой за пояс, ниже и прошептала: – Если вернешься с приличной ролью за поясом, ты будешь хозяином положения. Первым петухом на деревне.

Он посмотрел на нее сверху вниз и прокукарекал.

И еще как-то раз было:

– Похоже, у меня сезонное аффективное расстройство, – проворчал он, глядя, как мокрый снег окрашивает улицу в цвет олова, и дрожа от сквозняка, дующего из окон, начинающихся от тротуара. – А давай рванем домой на Рождество, погреем кости на солнышке?

– Ох, Лотто, – отозвалась Матильда. – На что? Я только что купила продуктов на неделю на тридцать три доллара и горсть четвертаков. – И глаза у нее повлажнели.

– Салли заплатит, – пожал он плечами. – Три секунды на телефоне, и все дела.

– Да, конечно, – сказала она. – Но мы слишком горды, чтобы принимать подачки от кого бы то ни было. Верно?

Сказать ему, что звонила Салли только на прошлой неделе и что та оплатила аренду за два месяца плюс телефонные счета, она не сочла нужным.

Лотто передернуло.

– Верно, – с грустью сказал он, глядя на отражение своей помрачневшей физиономии. – Мы очень гордые, мы слишком гордые, разве не так?

И еще раз:

– Поверить не могу, – сказал Лотто, выходя из спальни и все еще держа в руке телефон, по которому еженедельно получал последние новости от матери и от Салли, – мы женаты уже два года, а ты ни разу не видела мою мать. Это бред какой-то!

– Самый натуральный, – подтвердила Матильда.

Она еще не оправилась от послания, которое Антуанетта прислала на адрес галереи. На этот раз никаких слов. Всего лишь картинка, вырванная из глянцевого журнала. Андреа Челести, «Наказание Ииуем царицы Иезавель»: даму, выброшенную из окна, рвут на части собаки. Матильда открыла конверт и, не веря себе, рассмеялась; Ариэль, заглянув ей через плечо, рассудил: «Это… О, это не в нашем вкусе».

Она вспомнила это послание и коснулась платка, которым прикрывала волосы, недавно подстриженные клинышком и выкрашенные в ядреный оранжевый цвет. В тот момент она вешала на стену картину, которую вытащила из мусорного контейнера при галерее; полотно в волнующе синих тонах, которое будет беречь все оставшиеся ей дни, даже когда любовь и телесный голод останутся далеко позади.

Обернувшись на Лотто, она сказала:

– Но я не уверена, что она захочет встречаться со мной, любимый. Она до сих пор так злится, что ты женился на мне, что ни разу не навестила нас.

Он подхватил ее и прижал спиной к двери. Она обняла его ногами за талию.

– Она смягчится. Дай ей время.

Так был прост ее муженек, так открыт! Он считал, что, если сумеет доказать матери, насколько правильным было его решение жениться на Матильде, все сразу придет в порядок. Но, боже мой, как же они нуждались в деньгах!

– У меня никогда не было мамы, – сказала она. – И сердце разрывается от того, что она не хочет меня знать, меня, свою новую дочь. Когда вы в последний раз виделись? На втором курсе университета? Почему она не может навестить нас? Ксенофобия – это та еще штука.

– Агорафобия, – сказал он. – Это и вправду болезнь, Матильда.

– Именно это я и имела в виду, – сказала она. [Она, которая всегда говорила то, что имела в виду.]

И еще раз, и снова:

– Мама сказала, что будет рада прислать нам билеты на Четвертое июля в этом году, если мы захотим вместе отпраздновать.

– О, Лотто, я бы хотела, – сказала Матильда, откладывая кисть и хмуро глядя на стену необычного зеленовато-синего цвета. – Но ты же знаешь, у нас в галерее грандиозная выставка, которая займет все мое время. Впрочем, ты можешь поехать один. Вперед! И не бери меня в голову.

– Без тебя? – спросил он. – Но весь смысл в том, чтобы она тебя разглядела и полюбила.

– Тогда – в следующий раз, – сказала она.

Взяла кисть, нежно мазнула его краской по носу и рассмеялась, когда он стал тыкаться в ее голый живот, оставляя все более блеклые следы по белому фону.

Так оно и шло. У него вечно не было денег, а если вдруг были, то предстоял спектакль, а когда у него не было выступлений, ей приходилось в поте лица трудиться над очередным грандиозным проектом, и нет, ведь на выходные приедет в гости его сестра, и они должны пойти на ту вечеринку, помнишь, на которую уже согласились пойти, и разве не будет проще, если Антуанетта сама приедет их навестить? Ведь, согласись, у нее полно денег и нет никакой работы, и раз уж она так отчаянно хочет их повидать, что мешает ей просто сесть в самолет, а? Ведь они так заняты, каждая минута до отказа забита, а выходные – как раз то драгоценное время, которое они могут потратить, вспоминая, зачем вообще поженились! И потом, не похоже, чтобы мать прикладывала хоть малейшее усилие, чтобы повидать сына, серьезно, ведь она не явилась даже на его выпускной в колледже! Не была ни на одной из премьер, и вообще ни на одном из спектаклей по его пьесам. Пьесам. Которые. Он. Сам. Сочинил. Ну как это, ради всего святого?! Не говоря уж о том, что она так и не видела их первую квартирку в полуподвале в Гринич-Виллидж, и эту вот так и не видела, в доме без лифта, и ни единого разу не побывала в их деревенском домике в вишневом саду, Матильдиной радости, домике, который она своими собственными руками подняла из руин. Да, конечно, агорафобия – это страшное дело, но Антуанетта, ко всему остальному, еще и ни разу не снизошла поговорить с Матильдой по телефону. А подарки на дни рождения и Рождество посылает ей явно Салли. Неужели Лотто не понимает, как это ранит? Не знавшая материнской любви Матильда и тут отвергнута; как больно ей сознавать, что мать мужчины, которого она больше жизни любит, не принимает ее!

Лотто мог бы поехать один. Абсолютно. Хотя их бытом всегда распоряжалась она; сам он ни разу ни билет на самолет не купил, ни машину не взял напрокат. Но, конечно, имелась и причина похуже, почерней, от которой он отшатывался всякий раз, на нее наткнувшись, – затаенная ярость, которую он игнорировал так долго, что теперь она стала слишком огромна, чтобы взять ее в толк.

Необходимость в этом отпала, когда они купили Антуанетте компьютер, и воскресные разговоры по телефону перешли на видео. Антуанетта, не покидая дома, научилась запустить свое бледное лицо так, что оно воздушным шариком витало в затемненной комнате. В течение десяти лет каждое воскресенье Лотто становился мальчиком со звонкой и отчетливой речью, каким, должно быть, и был в детстве. Это Матильде приходилось выматываться из дому, когда поступил звонок.

Однажды во время видеочата он вышел из комнаты, чтобы что-то матери показать, поделиться рецензией или статьей, и тут Матильда, о том не подозревая, вернулась с пробежки, в спортивном лифе, лоснящаяся от пота. Заправив мокрые волосы за уши, она достала поролоновый коврик, легла на бок, спиной к компьютеру, и принялась выполнять упражнения на растяжку мышц после тренировки, раскачивалась взад-вперед, пока не расслабится подвздошно-большеберцовый тракт. И только повернувшись на другой бок, она заметила, что Антуанетта смотрит с экрана, так близко к камере, что ее лоб казался огромным, а подбородок острым углом, красная полоска губной помады, пальцы в волосах, да так пристально смотрит, что Матильда просто окаменела. Мимо по грунтовой дороге прогрохотал и удалился, убавив звук, трактор. И только под топот Лотто, спускающегося по лестнице, она вскочила и вышла, услышав из холла, как он сказал: «Мувва! Губная помада! Ты прихорошилась ради меня?» – как мать ответила сладеньким голоском: «Ах, ты хочешь сказать, что я не всегда хорошенькая?» – и как Лотто рассмеялся, а Матильда на неверных ногах выбралась в сад.

Дальше:

– Ох, милый, не плачь, конечно, мы навестим Антуанетту, она серьезно больна, у нее диабет, еще бы, с таким-то весом, не меньше четырехсот фунтов, только и может теперь что доковылять от кровати к дивану. Мы должны. Безусловно, должны. Мы обязательно это сделаем.

[И на этот раз Матильда была искренна.]

Однако, прежде чем она успела что-нибудь предпринять, Антуанетта, совсем, видно, плохая, позвонила Матильде посреди ночи, и голос ее был едва слышен.

– Прошу тебя, – проговорила она – Позволь мне увидеть моего сына. Отпусти Ланселота слетать ко мне.

Капитуляция. Матильда ждала, смакуя момент. Антуанетта вздохнула. И веяли в этом вздохе раздражение и превосходство, так что Матильда, ничего не сказав, повесила трубку.

Лотто, который еще не лег, крикнул сверху, из своего кабинета:

– Кто звонил?

И Матильда ответила снизу:

– Ошиблись номером.

– Так поздно? – воскликнул он. – Вот ведь люди!

Ошиблись номером. Она налила себе бурбона. Выпила, глядя в зеркало в ванной, как румянец сходит с лица, как горят от злобы глаза, сплошной зрачок.

Но затем ее охватило странное чувство, будто чья-то рука влезла внутрь и схватила за легкие. Сжала.

– Что я творю? – спросила она вслух.

Завтра. Она позвонит Антуанетте и скажет, что, конечно, Лотто приедет. В конце концов, он ее единственный сын. Завтра. Сегодня уже поздно, а утром позвонит первым делом. Ну, первым после восьмидесятимильной велосипедной прогулки. Лотто будет спать, пока она не вернется домой.

Выспавшись, она вышла из дому, когда ночь заголубела рассветом. В утреннем тумане по шею – заплыв на вершину картинно прекрасных холмов, прохладная морось, солнце, выжигающее влагу. Но она позабыла взять с собой воду. Пришлось вернуться, проехав всего двадцать миль. Проселочной дорожкой скольжение вниз к белому домику.

Она вошла, щелкнув замком. Лотто сидел на пороге в дверном проеме, держась руками за голову. Он посмотрел на нее снизу вверх, бледный, растерянный.

– Моя мама умерла, – сказал с сухими глазами и плакать не мог еще с час.

– Ох, нет, – выдохнула Матильда. Антуанетта и смерть, в ее разумении, – это несовместимо. [Таким огромным, бессмертным было то, что творилось меж ними.]

Она подошла к мужу, он приник лицом к ее потному боку, а она руками вжала в себя его голову. Вот тут горе и ей дало о себе знать, отдавшись нежданно резкой болью в висках. С кем же ей бороться теперь? Все пошло не так, как хотелось, пошло вкось.

Еще студенткой, Матильда однажды съездила с Ариэлем в Милуоки.

У него там были дела, а она в выходные целиком принадлежала ему, он мог распоряжаться ею как вздумается. Большую часть дня она проводила, дрожа от холода у окна своего номера в гостинице типа «ночлег и завтрак». Внизу: начищенная медь, тарелки с булочками, стены, густо увешанные портретами старых дев викторианской эпохи, и администраторша, красноречиво раздувающая ноздри в адрес Матильды. За окном: ночью намело снега по пояс. Снегоуборочные машины сгребали снег с проезжей части, наваливая его монбланами вдоль тротуара. В обилии нетронутой белизны крылось что-то глубоко успокаивающее.

Матильда смотрела в окно, как по улице идет девочка в зимнем комбинезоне, красном с фиолетовыми лампасами. В варежках, а шапочка великовата, сползает ей на глаза. Ей, видно, надо было перейти улицу, а снежные преграды мешали. Сбитая с толку, она металась, кружила. Полезла взбираться на снежный холм, который перекрывал ей путь. Но не хватало силенок, на полпути она соскальзывала вниз. Лезла снова и снова, силясь поглубже воткнуть носки сапожек в сугроб. Матильда каждый раз затаивала дыхание и вздыхала, когда девочка скатывалась. Прямо как таракан в винном бокале, когда пытается выкарабкаться по гладким стенкам.

А потом, переведя взгляд на дома напротив, на длинный, занимающий целый квартал кирпичный жилой комплекс в стиле 1920-х годов, Матильда увидела в трех окнах трех женщин, следивших за бореньями девочки.

Матильда к женщинам присмотрелась. Одна из них, раскрасневшаяся, похоже, от секса, через обнаженное плечо, смеясь, говорила что-то кому-то еще в комнате. Другая, пожилая, прихлебывала чай. Третья, бледная, изможденная, стояла в окне, скрестив на груди худые руки, поджав губы.

Наконец бедная девочка в очередной раз сползла вниз и осталась лежать, уткнувшись лицом в снег. Матильда не сомневалась, что она плачет.

А когда Матильда вновь подняла глаза, женщина со скрещенными руками сердито смотрела сквозь стекло, холод и снег прямо на нее. Матильда вздрогнула, выдернутая из уверенности, что невидима. Женщина из окна пропала и появилась уже на тротуаре, одетая по-домашнему, в жалком каком-то твиде. Она ринулась напролом в сугроб перед многоквартирным домом, перешла проезжую часть, схватила девочку за варежки и перебросила ее через гору. Перенесла через улицу и на той стороне снова все повторила. Входя в свой дом, мать и дочь были все в белых хлопьях.

Долго еще после того, как они ушли, Матильда думала об этой женщине. Что она представляла себе, глядя, как ее маленькая дочка раз за разом все падает, падает и падает. Что за гнев, недоумевала Матильда, до того искорежил тебе сердце, что ты смотришь, как твое дитя борется с обстоятельствами, терпит неудачу и плачет, смотришь и не рвешься помочь. Впрочем, Матильда всегда знала, что матери – это те, кто тебя бросает. Борись в одиночку. Справляйся как можешь.

Тогда ей явилась мысль, что жизнь имеет форму конуса и прошлое расползается вширь за пределы той точки во времени, когда ты его проживал. И чем дольше живешь, тем шире основание конуса, так что ранка или предательство, в момент их свершения почти незаметные, растягиваются, как точка на шарике, который медленно надувают. Крапинка на худеньком ребенке у взрослого становится грубым, безобразным рубцом, несводимым, с истрепанными краями.

В том окне, за которым жили мать и дочь, зажегся свет. Было видно, что девочка сидит за ноутбуком. Склонив головку. Чуть спустя мать поставила перед ней дымящуюся чашку, и девочка обхватила ее ладошками. Во рту у Матильды возник давно позабытый сладко-соленый привкус горячего молока.

«Может, – подумала Матильда, глядя, как хлопья падают в темноте на опустелую улицу, – может, я неправа». Может, мать смотрела, как дочь терпит неудачу за неудачей, и не трогалась с места, чтобы помочь, исходя из чего-то непостижимого, из чего-то, что Матильда изо всех сил пыталась понять, из чего-то, похожего на безмерную, необъемлемую любовь.

В полночь того дня, когда Матильда сплавила свою собаку в новую жизнь с маленькой, но семьей, проснувшись, она обнаружила себя под безлунным, затянутым облаками небом, а бассейн казался черной смоляной ямой. Все еще в длинном, до полу, саване цвета слоновой кости, она осознала, что кричит и зовет Бога.

– Боже! – кричала она. – Божка!

Но собака не спешила к ней прибегать. Ни звука не раздавалось, все тихо, безвидно и жутковато. Сердце бешено застучало. Она обошла дом, так и взывая: «Боже, Боже!» Во все шкафы заглянула, под все кровати, оглядела кухню и, лишь заметив, что переноска отсутствует, вспомнила, что натворила.

Чужим людям отдала псину, как будто та не кусок ее собственного же тела.

Едва дождалась рассвета. День был всего лишь оранжевым мазком по темноте, когда она постучалась в дверь двухуровневого дома посреди покатого поля. Открыл муж, прижал палец к губам и босиком вышел. Сунулся внутрь, присвистнул, и Божка вылетела за дверь с лиловым бантом на шее, повизгивая, постанывая, передними лапами царапая Матильдины ноги. Она присела на корточки, прижалась к собаке лицом, надолго, а потом подняла глаза на мужчину.

– Простите, – сказала Матильда. – Передайте детям, пожалуйста, что мне страшно жаль.

– Не извиняйтесь, – ответил он. – У вас горе. Если бы моя жена умерла, я бы так и совсем спалил дом дотла.

– Это следующее по списку, – сказала она, и он хмыкнул, но без улыбки.

Сходил за переноской и за игрушками, отнес все это в машину, и в последний раз появился уже с женой, которая шла на цыпочках по заиндевелой траве, держа в руках что-то дымящееся. Жена не то чтобы улыбалась или не улыбалась, просто выглядела очень усталой, и волосы у нее были не прибраны. Она сунула в окно черничные маффины, наклонилась и кинула:

– Уж и не знаю, отшлепать вас или расцеловать.

– Со мной всегда так, – отозвалась Матильда.

Женщина развернулась и зашагала прочь. Матильда смотрела ей вслед, обжигая руки о сотейник. Потом перевела взгляд на зеркало, в котором виднелась лисья мордочка Божки на заднем сиденье, вгляделась в глаза-миндалины и попросила:

– Все от меня уходят, а ты не смей.

Собака зевнула, показав острые зубы и влажный язык.

В последний их год вместе, хотя Матильда помалкивала, Ариэль, должно быть, чувствовал, что она набралась сил. Контракт подходил к концу. Перед ней открывался мир, такой просторный, что страшно, голова кругом. И она еще совсем молода.

Она придумала уже, как устроится после колледжа, после Ариэля. Поселится в комнате с высокими потолками, со стенами цвета слоновой кости, со светлым полом. Носить будет все черное, начнет работать с людьми, заведет друзей. Ведь на самом деле друзей у нее никогда не было. Она даже не знала, о чем с ними говорить. Каждый вечер будет ходить куда-нибудь ужинать. А выходные проводить в одиночестве, в ванной, с книгой и бутылкой вина. Будет счастливо стареть себе понемногу, среди людей, если хочется, но в целом – одна.

И уж, по меньшей мере, переспит с кем-нибудь своего возраста. С кем-нибудь, кто будет смотреть ей в лицо.

В марте, незадолго до встречи с Лотто, который раскрасил ей мир, она вошла в квартиру Ариэля, и оказалось, что он ее уже ждет. Настороженно поставила сумку. Он сидел на диване застыло, не шевелясь.

– Что хочешь на ужин? – спросил он.

Матильда, со вчерашнего вечера ни крошки во рту, была голодна.

– Суши, – опрометчиво сказала она. Опрометчиво, потому что больше – никогда в жизни.

Когда пришел курьер, Ариэль заставил ее, голую, открыть дверь и расплатиться. Курьер едва мог дышать, на нее глядя.

Ариэль открыл упаковку из пенопласта, разбавил соевый соус васаби, взял ломтик нигири и обмакнул его в смесь. Положил этот ломтик на плиточный пол в кухне. Пол был стерильно чист, как и все вокруг Ариэля.

– На четвереньки, – улыбнулся он во все зубы. – Ползи.

– Без рук, – приказал он. – Зубами.

– А теперь вылижи, где испачкала, – сказал он.

Края плитки врезались в ладони и колени. Она ненавидела ту себя, маленькую и жаркую, которая зажглась от того, что попой кверху торчала на четвереньках. Распалилась, грязная дрянь. Поклялась: никогда больше не поползу перед другим мужчиной. [«Боги любят прикалываться над нами», – скажет Матильда позже, когда станет женой.]

– Еще? – спросил Ариэль. Обмакнул кусок и отнес его в конец коридора, ярдов на двадцать дальше. – Ползи! – И хохотнул.

Слово «жена» – wife – коренится в праиндоевропейском weip, что означает «вертеть, скручивать, заворачивать».

Но согласно альтернативной этимологии, wife происходит от праиндоевропейского ghwibh.

Ghwibh означает «половые органы». Или «стыд».