Матильда решила вернуться к длительным пробежкам по холмам. На два часа, на три.

Случалось, когда Лотто был еще жив и вовсю творил в своем кабинете на чердаке, так что даже в саду было слышно, как он хохочет, так и этак проговаривая на разные голоса реплики своих персонажей, и Матильда быстренько натягивала кроссовки и пускалась бегом только ради того, чтобы не дать себе подняться по лестнице и погреть душу обок с его счастьем, а заставляла себя бежать и бежать, как бы в напоминание о том, что собственное сильное тело – тоже счастье и само по себе привилегия.

Но когда Лотто не стало, горе отравило все ее тело, и после нескольких месяцев вдовства приходилось в дюжине миль от дома остановиться и долго-долго отсиживаться на берегу, потому что, как оказалось, организм перестал работать положенным ему образом. Поднявшись с земли, она могла только ковылять, как старуха. А в тот раз еще и дождь начался, одежда промокла насквозь, волосы облепили лоб и уши. Она медленно приплелась домой.

Но на кухне ее ждала частная сыщица, над раковиной горел свет. Тусклые, бурые, за окном сгущались октябрьские сумерки.

– Я взяла на себя смелость войти, – сказала сыщица. – С минуту назад.

Она была накрашена, в облегающем черном платье, и в таком виде выглядела как немка, элегантная, но лишенная привлекательности. В ушах у нее болтались серьги-восьмерки, при каждом движении головы ходила ходуном бесконечность.

– Ишь ты, – сказала Матильда и принялась стягивать с себя кроссовки, носки, мокрую рубашку. Вытерла волосы Божкиным полотенцем. – Я и не предполагала, что тебе известно, где я живу.

Сыщица отмахнулась:

– Я в своем деле мастак. Ничего, что я налила нам по бокалу вина? Ты и сама выпить захочешь, когда увидишь, что я нарыла насчет твоего дружбана Чолли Уотсона.

Она даже рассмеялась от удовольствия.

Матильда взяла протянутый ей конверт из плотной бумаги, и они вышли на каменный пол веранды, откуда было видно, как водянистое солнце спускается за холодные голубые холмы. Стояли и молча смотрели на закат, пока Матильда совсем не озябла.

– Ты на меня злишься, – сказала сыщица.

– Это моя территория. Я сюда никого не впускаю. Прийти ко мне без спросу – это все равно что напасть, – сдержанно объяснила Матильда.

– Прошу прощения. Не знаю, о чем я думала. Наверное, что между нами что-то такое есть. Но знаешь, я порой так давлю, что пугаю.

– Ты? Да неужели? – Матильда сделала глоток из бокала.

Сыщица улыбнулась, блеснув зубами.

– Погоди, еще минутка, и твоя злость пригаснет. Я нашла кое-что весьма любопытное. Скажем так: твой приятель имеет кучу друзей. И всех сразу. – Показав на конверт, который уже отдала Матильде, она отвернулась.

Матильда вынула фотографии. Как странно вот так видеть тех, кого знаешь тыщу лет. После четырех фотографий ее затрясло, и совсем не от холода. Но она взяла себя в руки и решительно пересмотрела их все.

– Отличная работа, – сказала она. – Но какая же мерзость!

– А уж как досталось недешево! – добавила сыщица. – Я поверила на слово, когда ты сказала, что можно не экономить.

– Так и есть, – кивнула Матильда.

Сыщица придвинулась ближе, вплотную.

– Знаешь, твой дом меня удивил. Он идеальный. Все продумано до деталей. Но такой крошечный для того, у кого так много всего есть! Сплошной свет, плоскости и белые стены. Поразительно. Я очень впечатлена.

– Я живу по-монашески, – сказала Матильда, имея в виду, конечно же, нечто большее, и скрестила на груди руки, в одной вино, а в другой фотографии.

Но это не остановило сыщицу, которая перегнулась через подлокотник и поцеловала Матильду. Губы у нее были мягкие, ищущие, и когда Матильда улыбнулась, но на поцелуй не ответила, сыщица отстранилась, села на место и вздохнула:

– Ладно, извини. Попытка не пытка.

– Не за что тебе извиняться, – сказала Матильда, похлопав ее по плечу. – Но ты все-таки не пугай.

Если нанизать бусинами те вечеринки, на которые Лотто с Матильдой ходили, получишь подобие их брака в миниатюре.

Она улыбалась, глядя на мужа, который вместе с другими джентльменами гонял по пляжу модельки автомобилей. Лотто был как секвойя среди сосен, свет играл на его редеющий шевелюре, его смех разносился над волнами, музыка таинственным образом сочилась с потолка закрытой веранды, где женщины болтали, пили мохито и наблюдали, как там мужчины. Разгар зимы, холодрыга; гостьи кутались в пледы из флиса и притворялись, что им это дело в кайф.

Празднество, о котором сейчас речь, случилось совсем уже под конец, хотя ни Матильда, ни Лотто про то не знали.

Всего-то обед по поводу переезда Чолли и Даники в приморский Хэмптонс. Десять тысяч квадратных футов, экономка, шеф-повар и садовник, все с проживанием. «Как это глупо, – удивлялась Матильда, – у нас друзья – идиоты». И позже, в машине, они с Лотто потешались над этаким расточительством, подобным тому, в котором сам Лотто рос, пока не уснул навеки его отец, над транжирством, за которым, так они оба считали, крылось просто крикливое чванство.

После смерти Антуанетты они с Лотто могли позволить себе поместье в десять раз больше. Но Матильда по-прежнему сама убирала и в загородном доме, и в квартире, выносила мусор, чинила унитазы, мыла окна, оплачивала счета. По-прежнему сама готовила и мыла посуду, не выкидывала остатки еды, они все доедали на следующий день.

Отключившись от скромных потребностей своего тела, человек обращается в призрака, не больше.

И сейчас, на веранде, женщины вокруг виделись ей такими фантомами. Кожа на лицах натянута. Откусят три разочка от изысканного творения шеф-повара и объявят, что сыты. Позвякивая платиной и бриллиантами. Одна видимость, а не люди.

Но была среди них одна, которой Матильда не знала, и вот она-то, к счастью, выглядела совершенно обычной. Брюнетка с веснушками, не накрашенная. И платье красивое, но не чересчур. И выражение лица – насмешливое.

Матильда подобралась к ней поближе и сказала вполголоса:

– Еще одно слово про пилатес, и я взорвусь.

Женщина рассмеялась тихонько:

– Дружно делаем планку, пока великий американский корабль идет ко дну.

Они поговорили о книгах: обсудили руководство по эротическому бондажу, замаскированному под роман для подростков, и другой роман, кропотливо составленный из фотографий уличных граффити. Сошлись на том, что в страшно модном вегетарианском ресторане в Трайбеке забавно, конечно, хотя меню, вертящееся вокруг топинамбура, грешит некоторым однообразием, от тарелки к тарелке.

– Возможно, стоит переметнуться от корешков к вершкам. Например, к артишоку, – сказала Матильда.

– Как бы шок от «арти» не был уже позади, – хмыкнула незнакомка.

Они крошечными шажками отходили от остальных, пока не остались вдвоем у лестницы.

– Простите, – сказала Матильда, – но, боюсь, я не расслышала, как вас зовут.

Женщина, обреченно вздохнув, протянула ей руку.

– Фиби Дельмар, – сказала она.

– Фиби Дельмар, – повторила Матильда. – О, боже! Критикесса.

– Именно, – кивнула та.

– Я Матильда Саттеруайт. Мой муж – Ланселот Саттеруайт. Драматург. Вон он. Тот здоровенный придурок с оглушительным смехом, чьи пьесы вы потрошите пятнадцать последних лет.

– Так и знала, – сказала Фиби Дельмар. – Профессиональный риск! Я и бываю на таких сборищах под маркой тетки-ворчуньи. Сюда меня приятель привез. Я знать не знала, что вы тоже приглашены. Иначе ни за что не решилась бы испортить вам день своим присутствием.

Похоже, ей и впрямь стало неловко.

– Я всегда думала, что при встрече вас измордую, – сказала Матильда.

– Спасибо, что не сделали этого, – сказала Фиби.

– Ну, я еще не решила, стоит ли от этого отказаться, – сказала Матильда.

Фиби положила руку ей на плечо.

– Я никогда не хотела причинить боль. Это моя работа. Я серьезно отношусь к вашему мужу. Я хочу, чтобы он вырос, стал лучше, чем есть сейчас. – Ее голос был искренним и ласковым.

– О, ради бога! Вы так говорите, будто он болен, – сказала Матильда.

– Он и болен. Великим американским артистизмусом. Гонкой за экспрессивностью. Все больше! Все громче! Борьба за высшую жердочку в гегемонии. Вам не кажется, это именно что недуг, который поражает мужчин, когда те берутся за искусство в нашей стране? Вот скажите, зачем Лотто сочинил пьесу про войну? Затем, что опус, посвященный войне, всегда более значим, чем опус про чувства, даже если негромкие, бытовые пьесы написаны лучше, умнее и интереснее. Но приз всегда железно получит история про войну. Между тем голос вашего мужа звучит мощнее всего, когда он говорит тихо и внятно.

Она вгляделась в Матильду, сделала шаг назад и пробормотала:

– Все, молчу!

– К столу! – выкрикнула Даника, звякнув в большой медный колокол на крыльце.

Мужчины собрали модели автомобилей, затушили о песок сигары и, закатав до колен брюки хаки, ляжки розовые от холодного ветра, полезли вверх по дюне. Расселись за длинным столом, с буфетной стойки набрав в тарелки горы еды. Обогреватели, замаскированные под кустарник, излучали тепло.

Матильда сидела между Лотто и женой Сэмюэла, которая показывала на своем мобильном снимки их последнего дитяти, пятого отпрыска Сэмюэла.

– Потеряла зуб на детской площадке, мартышка, – говорила она. – Ей всего три.

На другом конце стола Фиби Дельмар молча слушала типа с голосом таким звучным, что обрывки его речей долетали и до Матильды.

– Проблема Бродвея в наши дни в том, что он для туристов… Единственный великий драматург, которого создала Америка, – это Огаст Уилсон… Не ходите в театр. Театр нынче только для снобов или людей из Бойсе, штат Айдахо…

Фиби перехватила ее взгляд, и Матильда рассмеялась, глядя на свой стейк из лосося. Боже, как было бы здорово, если б эта Фиби ей не понравилась. Насколько проще.

– Что за дама, с которой ты разговаривала? – спросил Лотто в машине.

Она улыбнулась ему, поцеловала костяшки его пальцев.

– Я так и не расслышала ее имени, – сказала она.

Когда прошла премьера «Эсхатологии», Фиби Дельмар пьеса понравилась.

Но Лотто жить оставалось лишь шесть недель.

«Я часто говорила, что моя книга будет называться „Как я сидела с женами гениев“. Их было великое множество. Я сидела с женами, которые на самом деле были не жены гениев, которые на самом деле были гении. Я сидела с настоящими женами ненастоящих гениев. Я сидела с женами гениев, почти что гениев, несостоявшихся гениев, короче говоря я часто и подолгу сидела со множеством жен и с женами множества гениев».[38]

Гертруда Стайн написала это от лица своей партнерши, Элис Б. Токлас. Тут Стайн, очевидно, гений, а Элис, по-видимому, жена.

«Я – ничто, – сказала Элис после смерти Гертруды, – я всего лишь воспоминание о ней».

После того как Матильда перекувырнула «мерседес», появился полицейский. Она разомкнула губы, выпустив из рта кровь, для пущего драматизма.

Синие и красные огни мелькали, из-за чего полицейский попеременно выглядел то больным, то здоровым, а потом снова больным. Она увидела себя так, словно его лицо было зеркалом. Бледная, отощалая, с тифозно остриженной головой, с окровавленным подбородком, кровь на шее, кровь потеками на руках.

Она вскинула ладони, которые изранила, перелезая через колючую проволочную загородку, когда решила выйти к дороге.

– Стигматы, – произнесла она, как сумела, без помощи языка, и рассмеялась.