Матильда не признала сыщицу ни в ком из тех, кто сидел на ступеньках музея Метрополитен. Она-то искала глазами девушку из кафе в Бруклине, которую видела две недели назад, в двух воплощениях: то ли лохматую и с дельфином, то ли прилизанную и суровую, – а там была семейка тучных туристов, молодой человек в кашемире, которого Матильда особо внимательно осмотрела, и хмурая светленькая школьница в килте и блейзере, с туго набитым рюкзачком. Матильда выбрала сесть рядом со школьницей. Та повернулась к ней и подмигнула.

– Святой боже, – сказала Матильда. – Язык тела и все такое! Нескладные ноги, сутулость! Померещилось, я вижу своего двойника тридцатилетней давности.

– Я сюда с наблюдения, – объяснила сыщица. – Я свою работу люблю.

– Значит, вы из тех девочек, кто любил играться в переодевания, – сказала Матильда.

Сыщица улыбнулась, и в улыбке ее была грусть. На мгновение она стала выглядеть на свой возраст.

– Ну, я была актрисой, – сказала она. – Молодая Мэрил Стрип, вот на кого я равнялась.

Матильда промолчала, и сыщица сказала:

– И да. Конечно, я знаю, кто был ваш муж. Я даже была с ним знакома. В юности я играла в одной из его пьес. По «Гримуару» в театре ACT в Сан-Франциско был мастер-класс. Там все были в него влюблены. А я всегда сравнивала его с уткой. Сейчас объясню. Я считала, Ланселот Саттеруайт создан для обожания, как утка для воды. Он всего лишь хотел плавать там, где воды очень много, но она никогда его не мочила, не впитывалась, просто скатывалась, и все.

– Похоже на правду, – сказала Матильда. – Я вижу, вы и впрямь его знали.

– Возможно, мне не следует вам такое рассказывать, – сказала девушка. – Но не вижу в этом никакого вреда, особенно теперь, когда он ушел. Вы, как никто другой, знали, какой он был. Но актеры и персонал заключили что-то вроде пари. Всякий раз, когда кто-то на репетиции что-то лажал, он вносил в общий котел четвертак. Деньги должны были достаться тому, кто первым охмурит Ланселота. Это касалось и девушек, и парней. Всех двенадцати человек.

– И кто победил? – спросила Матильда, дернув уголком рта.

– Не парьтесь, – сказала девушка. – Никто. В день премьеры мы отдали деньги нашему режиссеру, у него родился ребенок. – Она достала из рюкзака папку и протянула ее Матильде. – Личных тайн я еще не нарыла. Но там что-то есть, определенно, просто нужно найти. А пока я наняла нам информатора в Фонде Чарльза Уотсона. Ни много ни мало, старший вице-президент. Считает себя знатным разоблачителем, но разоблачать готов только после того, как сколотит себе состояние, купит дом в Хэмптоне – в общем, ad nauseam, тошнилово. Вот этот файл – тут лишь верхний слой. Что там глубже, страшно подумать.

Матильда читала, и к тому времени, как она оторвалась, солнце уже заливало всю улицу.

– Матерь божья, – побормотала она.

– И это еще не все, – сказала сыщица. – Тут дело серьезное. Заденет, и больно, множество богачей. В общем, независимо от того, что нами движет, мы несем миру добро.

– Ну, что ж. Поздравлять себя рановато, с этим повременим, – сказала Матильда. – Отпразднуем, как следует, когда ты предъявишь мне личные тайны.

– Отпразднуем? Ты, я и шампанское в номер в отеле «Сент-Реджис»? – встав с места, уточнила сыщица.

Матильда покосилась на ее сильные голые ноги, на узкие бедра, на насторожившееся лицо, прикрытое светлыми волосами. Улыбнулась, почувствовав, как заработал ржавый механизм флирта. Она никогда не была с женщиной. С женщиной, надо думать, мягче, не так мускулисто, похоже на сексуальную йогу. Ну, по крайней мере, хоть что-то новенькое.

– Может, и так, – сказала она. – Зависит от того, что ты нароешь.

Сыщица тихо присвистнула:

– Я пошла рыть.

Через четыре года после смерти Лотто, когда Матильде было пятьдесят, она купила билет в Париж.

После самолета все выглядело таким пронзительно ярким, что пришлось надеть солнечные очки. И даже тогда яркость проникала в мозг и прыгала там, как теннисный мяч. Очки, помимо всего, помогали скрыть, как запах места, в которое она возвратилась, точит и разъедает ее, заставляя ронять слезу.

Здесь, с этим языком, она вновь сделалась маленькой и неприметной. Села опамятоваться в кафе на выходе из терминала. Официант, принеся ей эспрессо и шоколадное печенье в пластиковом кармашке, заговорил с ней на четком французском, тогда как, развернувшись к довольно изысканной публике за соседним столом, воспользовался примитивным английским. Когда пришло время расплачиваться, она не сообразила, что там за история с евро. Стала рыться в кошельке, ища франки.

В этот зернисто-серый день Париж ошеломил ее запахами. Выхлопные газы, моча, хлеб, голубиное дерьмо, пыль, осыпающиеся платаны и ветер.

Таксист с носом, из-за крупных пор похожим на губку, поразглядывав ее в зеркало заднего вида, осведомился, все ли в порядке, а когда она не ответила, успокаивающе сказал:

– Хотите, поплачьте здесь, капустка моя. Плачьте, сколько угодно. Смотреть, как плачет красивая женщина, совсем не трудно.

В гостинице она приняла душ и переоделась, потом взяла напрокат белый «мерседес» и выехала из города. Рев уличного потока порадовал в ней американку.

Перекрестки с круговым движением становились меньше в диаметре. Дороги – уже. Наконец превратились в грунтовку. Появились коровы, трактора, полузаброшенные деревни с домами из закопченного серого камня.

То, что в воспоминаниях было таким огромным, оказалось ужасно маленьким. Штукатурку на доме освежили, она белела под зарослями вьющегося плюща. Камешки гравия на подъездной дорожке – новенькие, кремовые, округлые. Тисы выросли, их верхушки аккуратно подстрижены, как мальчишки в первый день школы. Ряды виноградных лоз зеленели позади дома, насколько мог ухватить глаз, далеко вглубь коровьих пастбищ ее бабушки.

На подъездной дорожке мужчина чуть моложе Матильды прилаживал колесо к мотоциклу. На нем была велокуртка. На косой пробор залитый гелем, пышный кок валился на лоб. В его длинных пальцах Матильда узнала свои. Свою длинную шею. Ту же загнутую верхушку левого уха.

– Папа, – произнесла она вслух, но нет, этот был слишком молод.

В окне эркера появилась женщина. Полная, с осоловелым взглядом, пожилая, хотя волосы выкрашены в цвет чернил кальмара, а нижние веки густо подведены. Она всматривалась в Матильду, которая сидела в машине, и ее сморщенный рот шевелился, словно она что-то жевала. Рука, сжимавшая занавеску, была красной и грубой, как у человека, который всю жизнь возился с холодными рыбьими потрохами.

Матильда вспомнила шкаф, набитый созревающими сырами, как там сшибало вонью, и, сморгнув слезы, уехала.

А собор в деревушке огорчил. Неороманский, из гальки, а она-то вспоминала его величественной, ошеломляющей готикой! В табачной лавке, tabac, продавались яйца, перемазанные пометом. Булочная, boulangerie, закрывалась, хотя едва пробило полдень. Она зашла в художественный салон, который служил еще и пиццерией на вынос, и mairie, местной управой.

Когда мэрша уселась за стол и Матильда поведала ей, чего хочет, та захлопала ресницами так яростно, что на стеклах ее очков остались черточки черной туши.

– Вы точно в этом уверены? – спросила она. – Ведь этот дом, ну… Их семья не один век там живет.

– Для меня это единственный дом в мире, – сказала Матильда. Бретонский диалект легко вернулся в ее речь. Стойкий оказался, живучий, как телки, как камни в полях.

– Обойдется недешево, – сказала мэрша. – Они люди прижимистые и очень, очень расчетливые.

Поджав губы, она потерла кончики пальцев ближе к груди.

– Я прямо вижу, как буду счастлива там, – сказала Матильда. – Только там и больше нигде. Я мечтаю приезжать сюда летом. Может, даже открою небольшой антикварный магазинчик с чайной, чтобы привлечь туристов. – При этих словах мэрша избавилась от напряга в лице. Матильда достала кремовую визитку своего адвоката, пустила ее вскользь по столу. – Все дела, прошу вас, ведите через этого человека. И, конечно, вы получите пять процентов комиссионных.

– Шесть, – сказала мэрша.

– Семь. Мне все равно. Чего бы это ни стоило, – сказала Матильда, и мэрша кивнула, а Матильда встала и, уходя, бросила: – Сотворите чудо.

Она вернулась в Париж, чувствуя себя так, словно кто-то другой ведет машину вместо нее. Через двадцать четыре часа после того, как она в последний раз ела, Матильда заняла столик в ресторане La Closerie des Lilas. Не лучшая кухня в Париже, но, однако же, самый литературный из ресторанов. На ней было серебристое шелковое платье-футляр, волосы зачесаны назад, лицо оживленно-румяное.

Подошел официант, и Матильда сказала только:

– Много времени утекло с тех пор, как я покинула Францию. Я скучаю по местной еде, как по фантомной конечности.

Карие глаза его заблестели, усы подпрыгнули вспуганной мышью.

– Я принесу вам наши лучшие блюда, – пообещал он.

– И вино к ним, – велела она.

– А как же! – Он изобразил возмущение. – Зачем мне гореть в аду!

Когда он поставил перед ней шампанское и лангустины в майонезе с травами, она поблагодарила и принялась за еду, полуприкрыв глаза. Все это время она знала, что Лотто тут с ней, сидит напротив, наслаждается тем, что вкушает она. Ему бы все это нравилось: этот вечер, ее платье, еда, вино. Матильду переполняло желанием, почти что невыносимым. Она знала, что если поднимет глаза, то увидит только пустой стул. Вот и не поднимала.

После сыра официант принес ей тарелку с крошечными марципановыми фруктами пастельных цветов, и Матильда улыбнулась ему.

– À la victoire! – сказала она.

– À l'amour![34] – ответил он,

Обратно в отель возвращалась не торопясь. От булыжной мостовой поднимался пар: пока она ужинала, над городом пронеслась скорая летняя гроза. Ее тень шагала с ней рядом. Она успела добраться до своего номера, там неспешно присела на желтую ванну из травертина, и только потом согнулась, и ее вывернуло.

Она полетела домой, в маленький белый домик в вишневом саду. Покупка дома во Франции заняла несколько месяцев. В день, когда сделка была завершена, – за малую часть того, что заплатила бы сама Матильда, но, очевидно, гораздо дороже того, что стоил дом, – ее адвокат прислал ей бутылку бордо «Шато д'Икем».

– Отличная работа, Клаус, – позвонила она ему.

– Спасибо, миссис Саттеруайт, – сказал он. – Они были весьма… взыскательны.

– О да, они как раз такие и есть, – легким тоном отозвалась Матильда. – И, хоть и совестно вас обременять, но, боюсь, у меня еще для вас дело.

– Ну, разумеется. Я готов, – сказал он.

– Купили – а теперь, будьте добры, разрушьте дом. Снесите с лица земли. И виноградные лозы за домом повыдирайте. Все. И я знаю, что это древность и противу всех законов, но, прошу вас, сделайте это быстро, чтобы там не успели опомниться и поднять шум. И как можно скорей.

– Как пожелаете, – сказал он после самой крошечной из заминок.

Она души не чаяла в своем адвокате, разумном и неболтливом.

На фотографиях, которые он прислал неделю спустя, было небо там, где раньше торчала труба, и отличный вид на фруктовый сад, прежде скрытый стенами каменной кладки четырехвековой давности. На их месте лежал ровный слой грязи. Не столько на то похоже, как смотришь на труп, сколько на то, как смотришь на место, где покойник зарыт, подумалось ей.

Сердце ее треснуло и дало течь. Это вам за меня.

Она послала Клаусу машину куда лучше, чем ее собственная. На этот раз, когда она позвонила ему, его тон выдавал, что ситуация его забавляет.

– Работа выполнена, – сказал он, – но не без криков и ярости. Не без моря слез. Боюсь, в ближайшее время вам не стоит показываться в том городке.

– Тоже мне новость! – сказала она.

Сказала легко, да. И все же прежние чувства в ней шевельнулись.