Выпускной день. Лиловые холмы, жгучее солнце. Процессия двигалась слишком быстро, так что все запыхались и смеялись. Мелькнула мясистая физиономия Чолли, стиснутого в толпе зевак. Он не улыбался. Известить дядю, что у нее выпуск, Матильда не позаботилась. Вот шофера дядиного ей пригласить хотелось, но она не знала, как его полное имя. С Ариэлем она не разговаривала с момента последней поездки в город, сразу после того, как пришел последний чек на аренду квартиры и действие контракта закончилось. В общем, ни единой души, которая явилась бы ради нее. Ну и ладно. Она никого не ждала.

Заполнив университетский внутренний двор, они выслушали там все длинные речи и еще какого-то комика, выступление которого все прошло мимо нее, потому что Лотто стоял в ряду перед ней, маячил розовый завиток его уха, хотелось взять его в рот и пососать. Она прошлась по сцене под вежливые хлопки. Он прошел по сцене под приветственный рев. «Ужасно быть таким популярным», – сказала она позже, когда выпускные шапочки, взлетев в небо, посыпались, как конфетти, а они, разыскав друг друга в толпе, поцеловались.

Секс на скорую руку в его общежитской комнате перед тем, как он принялся собирать вещи. Ее копчик на письменном столе, жестком, дубовом, и задавленный смех, когда раздался стук в дверь.

– Как раз иду в душ! – выкрикнул он. – Через сексунду выйду!

– Что? – Голосок был его младшей сестренки Рэйчел, на уровне дверной ручки.

– О черт, – прошептал он и, вспыхнув, крикнул: – Подожди секунду! – А Матильда прикусила его плечо, чтобы задушить смех.

Когда Рэйчел вошла, Лотто ухал под ледяной водой в душе, а Матильда на коленях укладывала его ботинки в картонную коробку.

– Привет! – сказала она девочке, которой, бедняжке, как до небес было до ее сногсшибательного братца.

Длинный хрящеватый нос, незначительный подбородок, близко посаженные глаза, серые волосы, натянутые туго, как гитарные струны. Сколько ей лет? Девять, примерно. Она застыла в своем красивом платье с оборками, вытаращила глаза и на выдохе вымолвила:

– О! Вы такая хорошенькая!

– Ты мне уже нравишься, – сказала Матильда, встала, подошла, наклонилась и поцеловала девочку в щеку.

А потом Рэйчел увидела, что ее брат выходит из ванной, обернутый полотенцем, от его плеч валит пар, и подбежала, чтобы обхватить его за пояс, а он издал вопль восторга:

– Рэйчел! Рэйчи-рэй!

Следом возникла тетя Салли с лицом хорька, порождение одного с девочкой генофонда.

– О боже! – вскричала она, на ходу замерев при виде Матильды, и зарделась вверх от высокого кружевного воротничка. – Вы, надо полагать, девушка моего племянника. Мы гадали, кто же это настолько особенный, что его зацепило, и теперь я все поняла! Приятно познакомиться, можете называть меня Салли.

Лотто глянул на дверь, и лицо его потемнело.

– Мувва что, в туалете? – спросил он. – Преодолевает ступеньки? – Думая: если его мать и жена окажутся в одной комнате, они мигом полюбят друг дружку! Это ж ясно, как божий день. О, милый мальчик.

Матильда расправила плечи, вздернула подбородок, ожидая явления Антуанетты, обмена взглядами, оценки, занесения в ту или иную категорию. Тем утром в ее почтовом ящике в кампусе оказалась записка. Не думай, говорилось в ней, что я тебя не вижу. Без подписи, но с запашком Антуанеттиных роз. Матильда положила ее в коробку из-под обуви, которая со временем станет доверху полна подобных посланий.

Но Салли сказала:

– Нет. Прости, малыш. Она шлет свой привет. И попросила меня передать тебе это, – и протянула конверт, в котором, в льющемся из окна свете, можно было разглядеть чек, почерком Салли, а не матери.

– А, – выдохнул Лотто.

– Она любит тебя, – сказала Салли.

– Конечно, – и отвернулся.

То, что Лотто не смог уместить в свой «универсал», он отдал на разграбление. У него было так мало имущества! И Матильде всегда нравилось, что он безразличен к вещам. После того как он перенес все в ее квартиру, оплаченную еще на неделю, они отправились на ранний ужин с Салли и Рэйчел.

Матильда, чтобы скрыть свои чувства, потягивала вино. Она и припомнить не могла, когда в последний раз сидела в кругу семьи, не говоря уже о таком приятном и пристойном месте, как этот тихий, с папоротниками по стенам, зал: белые скатерти и медные люстры, счастливые выпускники и их хмельные родители. На своей стороне стола Лотто и Салли, хихикая, соревновались, у кого история круче.

– Ты что, думал, не знала я, чем вы там в старом курятнике с девчонкой управляющего занимались? – вопрошала она, и физиономия Лотто розовела и сияла от удовольствия. – Тискались и обжимались, а потом выходили оттуда с потными тыковками и виноватыми глазками? Ты разве забыл, сладкий мой, что я могу видеть сквозь стены?

Тут Салли сделала страшное лицо, будто вспомнила, что здесь Рэйчел, но та совсем ее не слушала, а все разглядывала Матильду, моргая так часто, что Матильда испугалась за ее веки, и наконец прошептала:

– Мне нравится твой кулон.

Матильда поднесла руку к шее, тронула украшение. Золотое, с крупным изумрудом, подарок от Ариэля на прошлое Рождество. Он считал, что зеленый цвет подходит к ее глазам, но глаза ее так переменчивы! Расстегнув, она надела его на шейку Рэйчел.

– Он твой, – сказала она.

Позже воспоминание об этом подарке, таком импульсивном – кулон за десять тысяч долларов маленькой девочке! – согревало ее, даже когда они десять лет жили в полуподвальной квартире в Гринич-Виллидж, даже когда Матильда экономила на обедах, чтобы оплатить телефонную связь. Разве это дорого за на всю жизнь дружбу?

Девочка распахнула глаза, сжала изумруд в кулачке и вжалась головой в бок Матильды.

Но Матильда тут огляделась – и вмиг застыла. За соседним столиком сидел Ариэль. Он смотрел на нее поверх нетронутого салата, и якобы улыбался, но зрачок его был холоден, как чешуя.

Она не отвела взгляда. Расслабила лицо и смотрела на него, пока Ариэль не подозвал официанта. Пробормотал что-то, и официант поспешно удалился.

– У тебя мурашки по коже, – сказала Рэйчел, коснувшись руки Матильды; а потом официант оказался вдруг слишком к ней близко и принялся открывать бутылку необыкновенно хорошего шампанского, на что Салли вскинулась:

– Я этого не заказывала! – и официант примирительно сказал:

– Конечно-конечно. Это подарок от поклонника. Я налью, можно?

– Как мило! Да, пожалуйста. У Лотто масса поклонников, – включилась Матильда. – «Гамлет» сделал его знаменитостью в этих краях. Он необыкновенный.

– Это да, – согласилась Салли.

А Лотто заискрился от удовольствия, распустил хвост, стал стрелять глазами по сторонам, выглядывая, что за добрая душа в зале могла послать им шампанское, и все это с такой силой восторга, что, куда бы ни упал его взгляд, люди там отрывались от еды или же от беседы, оживлялись, румянились, и почти каждый улыбался ему в ответ, так что в этот ясный ранний вечер, когда солнце золотыми потоками вливалось в окна, верхушки деревьев шелестели на ветру, а улицы были полны беспечной толпой, Лотто устроил десяткам присутствующих необъяснимый душевный подъем, и настроение в зале, и без того праздничное, стремительной волной подскочило. Животный магнетизм существует – и распространяется, как телесный теплообмен. Даже Ариэль не устоял, по-настоящему улыбнулся. У некоторых ошеломленная улыбка так и осталась на лицах, выражавших или надежду, что он еще раз на них взглянет, или вопрос, да кто ж он такой, – потому что в этот день и в этой среде он был Кем-то Особенным.

– Пока шампанское еще есть, – сказала Матильда, глядя, как выпрыгивают из бокала малюсенькие пузырьки, – мы с Лотто хотим сделать объявление.

Лотто посмотрел через стол на Матильду, сморгнул, ухмыльнулся и повернулся к сестре и тетке.

– Очень жаль, что Муввы здесь нет, хотелось, чтобы она тоже участвовала. Но, думаю, мы не можем больше это от вас скрывать. Мы поженились, – сказал он и поцеловал руку Матильды.

Она смотрела на него, и в ней поднимались волны жара, одна за другой. Ничего нет на свете, что она не сделает ради этого человека.

Засим последовал переполох, восклицания, ближайшие столики разразились аплодисментами, там, конечно же, все подслушивали, Рэйчел залилась счастливыми слезами, Салли закрыла лицо руками, хотя было очевидно, что ей эта новость известна. Матильда, не мигая, перевела взгляд на Ариэля. Но он встал и вышел из зала, дверь сомкнулась за его узкой темно-синей спиной. «Я избавилась от него, – подумала она. – Навсегда». Облегчением окатило, как сквозняком. Она допила то, что еще осталось в бокале, и чихнула.

Через неделю после выпуска Матильда из полуподвала смотрела в окошко на сад во внутреннем дворике, где японский клен шевелил на ветру ладошками листьев.

Она знала уже, что эта квартира станет ее первым настоящим кровом за столько лет скитаний по миру. Ей двадцать два. Она ужасно устала. Здесь наконец она устроит себе дом.

Она знала, что Лотто стоит прямо у нее за плечом, излучая лоттость. Знала, что через мгновение он повернется и отпустит шутку, и риелторша рассмеется, в ее голосе впервые послышится теплота, и она, вопреки своей убежденности в том, что в таких, как они, молодых и нищих, деньги вкладывать неразумно, проявит сочувствие и интерес. Позаботится, чтобы в день переезда им доставили пирог с заварным кремом; будет забегать, оказавшись поблизости, и приносить карамельки.

«Ох, Лотто», – подумала Матильда с любовным отчаянием. У него, как у большинства неотразимо привлекательных особей, в сердцевине таилась гулкая пустота. Людям и нравилось больше всего в ее муже именно то, как сладко звучали их собственные голоса, отдаваясь в этой пустоте эхом.

Запах пчелиного воска, которым натерт пол. В коридоре мяукнула соседская кошка. Тихий шорох листьев по небу. Матильда прониклась добротой этого места.

Ей пришлось придавить в себе мелкий порыв вслух сказать «нет» и уйти. Уйти, потому что она ничего этого не заслуживает. Еще был шанс все поломать, печально качнув головой и сказав, что они поищут что-то еще. Но тогда проблема Лотто останется нерешенной. В конце концов, это он был ее домом.

И вот, как по писаному сценарию, шутка и смех. Матильда обернулась. Ее муж – боже, боже мой, он ее, на всю жизнь, – улыбался. Обхватил ладонями ее щеки и провел большими пальцами по бровям.

– Я думаю, ей тут нравится, – сказал он, и Матильда кивнула, не в силах вымолвить слово.

Они могли бы просуществовать на одном своем счастье, в этой пленительной бедности, в своей квартирке. Стройны от нужды, как фавны; и квартира была просторна по той же причине. Подарок Рэйчел – ее деньги на карманные расходы – ушли на три вечеринки и на столько же месяцев квартплаты с продуктами. Счастье кормит, но не насыщает. Матильда попробовала себя в качестве барменши и агитатора за экологию в Сьерра-клубе, но ни то, ни другое у нее не пошло. Потом свет отключили; они жгли свечи, которые она утаскивала с ресторанных веранд, и ложились спать в восемь вечера. Устраивали посиделки вскладчину, когда каждый мог съесть сколько влезет, и никто не возражал, что хозяева присвоят себе остатки.

В октябре у них на счету осталось тридцать четыре цента, и Матильда зашла в галерею Ариэля.

Он рассматривал огромную зеленую картину, висевшую на стене в конце зала. Он посмотрел на нее, когда она позвала: «Ариэль», – но не сдвинулся с места. Помощница у него была новенькая, худая брюнетка, сидела-скучала. Наверняка Гарвард. Типичный лоск посвященности, длина и блеск волос. Этим суммировалась Луанна.

– У вас назначена встреча? – спросила та.

– Нет, – ответила Матильда.

Ариэль, в ожидании, скрестил на груди руки.

– Мне нужна работа, – крикнула она ему через зал.

– Вакансий нет, – сказала помощница. – Сожалею.

Матильда смотрела на Ариэля, долго, пока помощница не сочла нужным вмешаться:

– Извините. Это частная территория. Вам нужно уйти. Извините.

– Извиняю, – сказала Матильда.

– Луанна, сделай одолжение, принеси нам три капучини, – велел Ариэль.

Матильда вздохнула: «капучини»!

Помощница, выходя, хлопнула дверью.

– Подойди, – позвал Ариэль. Матильда приблизилась, стараясь не выдать, чего ей это стоит. – Матильда, – тихо сказал он, – это с какой же стати я обязан тебе работой?

– Ничем ты мне не обязан, – сказала она. – Я с этим согласна.

– Но как ты можешь просить меня о чем-либо ввиду своего поведения?

– Поведения? – удивилась она.

– Ну, неблагодарности, – сказал он.

– Ариэль, о какой неблагодарности речь? Я выполнила условия контракта. Ты всегда говорил, это был бизнес.

– Бизнес! – покраснел он. Брови взлетели вверх. – Ты вышла замуж за этого Ланселота за две недели до выпуска. Как тут не предположить супружеские отношения! А это нарушение контракта.

– Я познакомилась с тобой в апреле, когда училась в выпускном классе школы, – сказала она. – Если посчитать хорошенько, я продлила контракт на две недели.

Они улыбнулись друг другу. Он закрыл глаза и вздохнул. Когда он открыл их, глаза повлажнели.

– Да знаю я все про бизнес. Но ты сильно задела мои чувства, – сказал он. – Я не был к тебе недобр. Уйти и не давать о себе знать, вот что удивило меня, Матильда.

– Бизнес, – повторила она.

Он оглядел ее с ног до головы. Эти красивые туфли, сбитые на носках, купил ей он. И этот черный костюм тоже. Волосы не стрижены с лета. Он прищурился, склонил голову набок.

– Ты отощала. Тебе нужны деньги. Я понимаю. От тебя требуется лишь попросить, – мягко сказал он.

– Я не прошу, – сказала она.

Он рассмеялся. Тут вернулась надутая помощница с подносиком капучино в руках, и Ариэль сказал вполголоса:

– Твое счастье, что я неравнодушен к тебе. – И, громче: – Луанна, познакомься с Матильдой. Завтра с утра она к нам присоединится.

– О, здорово, – сказала Луанна, отвалившись на спинку стула. Она пристально наблюдала за ними, явно что-то почуяв.

– Я сотрудница галереи, – сказала Матильда, когда они медленно пошли к выходу. – Не твоя. Руки не распускай.

Ариэль ответил ей взглядом, и она, пробывшая с ним так долго, поняла, что он думает: «Посмотрим».

– Только тронь, – сказала она, – и я сразу уйду. Я всерьез.

Позже, когда ей было шестьдесят, а Ариэлю семьдесят три, до нее дошел слух, что он болен. Откуда дошел, она и сама не знала. Возможно, само небо ей нашептало, на ухо. Или воздух. И только то, что у него рак поджелудочной железы. Стремительный и свирепый. Две недели она непрестанно об этом думала, а потом пошла его повидать.

Он лежал в медицинской кровати на балконе своей квартиры. Осенняя медь, фигурно подстриженные кусты, в общем, вид. Не позволив себе сморгнуть, она отдышалась. Он представлял собой обвисшую плоть с торчащими тут и там мослами.

– Мне нравится, – прохрипел он, – видеть птиц.

Она огляделась. Птиц не было.

– Подержи меня за руку, – попросил он.

Глядя на его руку, она обдумала просьбу и не шевельнулась. Он сдвинул голову к ней поближе. Плоть сползла к подбородку.

Она ждала. Улыбалась ему. В ее зрачках отражались залитые солнцем дома.

– Ах, ну да, – сказал он. Выражение лица потеплело. И вернулся намек на ту прежнюю, так и не проговоренную никогда, тайную шутку. – Ее не заставишь?

– Верно, – сказала она, но подумала, про себя: «Ах ты, злая девчонка, привет. Давненько не видались».

– Матильда, будь человеком, – сказал он. – Согрей хладную длань умирающего.

И она взяла его за руку, прижала ее к груди своими двумя и держала так. То, о чем не стоило говорить, так и осталось невысказанным. Он заснул, и сердитая медсестра удалилась с балкона на цыпочках. Матильда прошлась по квартире, стерильной и со вкусом обставленной, и не стала задерживаться у картин, когда-то слишком хорошо ей знакомых, – из-за ярости, с которой, бывало, она смотрела на них, считая минуты до того, как сможет уйти.

Потом она шла и шла, то в холодной тени, то в ярком послеполуденном свете, пролившемся между зданий, шла и никак не могла остановиться, даже запыхалась; до того было невозможно приятно двигать этими нескладными перепуганными ногами, идти и снова не знать, куда занесет.