Чолли подловил Матильду в бассейне.

Шесть месяцев и одну неделю она прожила без мужа.

Чолли оставил машину в миле от дома и потопал пешком, чтобы она не услышала его загодя, не смылась в бассейную раздевалку, не спряталась.

В то утро она пренебрегла бикини, хотела поджариться целиком. Кого тут шокируешь, ворон, что ли? Увядшим, никем не любимым вдовьим телом? Но тут, тяжко дыша, на краю бассейна возник Чолли. Она глянула на него сквозь солнцезащитные очки и отерла щеки ладонями. Вот ведь гоблин! Однажды на вечеринке он пытался затащить ее в ванную, пришлось двинуть ему коленом по яйцам, чтоб отвалил.

– Черт, Чолли, – сказала она. Подгребла к бортику бассейна и вылезла. – Могу я немного побыть одна? – И попросила: – Подай мне вон то полотенце.

Он подал, хотя и с изуверской медлительностью.

– Сначала одиночество, а потом и самоубийство, – сказал он. – Ты прямо как больной после химиотерапии с этими волосами. Верней, без них.

– С чего явился? – спросила она.

– Все волнуются. Только в последнюю неделю мне звонили раз десять. Даника решила, что ты, чего доброго, взялась себя доконать.

– Что ж, теперь можешь вернуться и отчитаться, что я жива, – сказала она.

– Да уж вижу, – ухмыльнулся он. – Что называется, во плоти. Но я слишком оголодал, чтобы вести машину. Покорми меня.

Она вздохнула.

– У меня только мороженое. Фисташковое.

Поперся за ней на кухню и, пока она накладывала ему мороженое, потянулся за письмом, которое так и лежало в синей миске с доходящими помидорами. Вечно лезет в то, что его не касается. Так, однажды она застала его у себя в кабинете за чтением той странной, острой на язык прозы, которую набрасывала на отдельных листочках.

– Руки прочь, – сказала она. – Это не про твою честь.

Они вышли посидеть на прогретых камнях веранды, пока Чолли ел.

– Похоже, у меня давняя привычка подкрадываться к тебе, – сказал Чолли, рыгнул и воткнул ложку в землю.

Она вспомнила его руки у себя на предплечьях на какой-то давней вечеринке, желание у него на лице. Язык, который он однажды засунул ей в ухо.

– Да. Мы все знаем, что ты извращенец, – сказала она.

– Нет. То есть да, но нет, я сейчас о другом. Ты знаешь, что однажды я тебя выследил? Еще в Вассаре. Мы и знакомы тогда не были. Вы с Лотто только начали встречаться, а я сразу понял, что в тебе есть что-то сомнительное, и поехал за тобой в город.

Матильда замерла.

– Чудно было мне увидеть, как новая девушка моего лучшего друга усаживается в лимузин. Не знаю, помнишь ли ты, но я тогда был в форме и за лимузином поспел. Ты из него вышла и зашла в дом. А я сел у окна в закусочной напротив. Ты ведь помнишь ту закусочную?

– Забудешь такое, – сказала она. – Но ты и тогда был толстый. Ни в какой форме, Чолл, ты никогда не был.

– Ха! В любом случае, из дома ты вышла в каком-то кошмарном виде. Прозрачная блузка, мини-юбка по самое не могу. И рядом этот странный чувак с дряблой рожей, который запускал руку тебе под подол. И вот я думаю, ха! Дружище мой Лотто – лучший человек на земле. Верный, никогда не предаст, и добрый, терпит меня рядом, тратит на меня время, и для меня он больше, чем родная семья. Умен, как черт знает что, и настоящий, блин, гений, хотя не думаю, что тогда кто-нибудь еще это понимал, но ведь было, было в нем что-то! Харизма. Благодать божья. Кротость, способность принять людей такими, как они есть. Это редкое дело, редчайшее, ты сечешь? Он никогда, никогда никого не осуждал. У большинства людей постоянно идет злобный внутренний монолог, а у Лотто – нет. Лучше он будет думать о тебе хорошо. Ему так проще. И он был так добр ко мне! Семейка моя – сборище придурков-садистов, я школу бросил в выпускном классе, чтобы от них сбежать, и единственный человек во всем свете, кто всегда мне сочувствовал, был Лотто. С семнадцати лет Лотто он мне родным. И вот, в общем, вот он, этот потрясающий человек, лучший из всех, кого я знаю, и его девушка тайком линяет в Нью-Йорк, чтобы трахаться там с каким-то старым козлом? В общем, я возвращаюсь домой, готовый открыть глаза своему лучшему другу, рассказать, что его девушка спит с кем попало, потому что за человек стал бы так обманывать Лотто? Только тот, кто способен повесить щенка ради забавы! Только стерва, которая выйдет за него ради денег! Но каким-то образом ты вернулась в общагу раньше меня. Или я заснул. Я не помню. И когда я к вам вышел и увидел, до какой степени вы вместе, я понял, что рассказать ему этого не могу. Пока нет. Потому что увидел тогда: он спекся. Втрескался до того, что если бы я что-то сказал, то сам бы и получил под зад, а не ты.

Матильда, щурясь, разглядывала полчище муравьев на горячем сером камне. Он подождал, но она все молчала, и тогда он сказал:

– Так и вышло, что я решил отсидеться, дождаться своего часа и вонзить нож, когда никто этого не ждет.

– Двадцать четыре года. И он умер раньше, чем ты успел, – тихо сказала она. – Сочувствую. Прямо трагедия.

– Ошибаешься, – сказал он.

Она посмотрела на него, вспотевшего, розового. Перед глазами всплыл последний месяц перед кончиной Лотто. Какой он угрюмый был, односложный. Как избегал смотреть ей в глаза. Попыталась припомнить, когда они вместе, вдвоем, в последний раз виделись с Чолли. И вдруг всплыл тот вечер в галерее Ариэля, куда Лотто затащил ее на открытие посмертной выставки Натали. Все эти громадные металлические скульптуры с кричащими лицами, сказочный лес, тени и мрак. Ладно, согласилась она пойти, все было так давно, пожалуй, Ариэль больше не представляет опасности. Но какой-то хорошенький мальчик-официант облил красным вином ее платье, и она поспешила замыть его, а когда вернулась, вместо мужа там стоял робот, очень похожий, но робот. Он больше не улыбался, на нее глядя, разговаривал только вскользь, а потом вообще вскипел. Значит, где-то между моментом, когда он нежно поцеловал ее в лоб, что произошло до того, как бокал свалился с подноса и ужасающе медленно вино полилось по шелку, и моментом, когда она вернулась, Чолли просветил его насчет той истории с Ариэлем. В глазах у нее замерцало.

Чолли заметил, что она все поняла, и рассмеялся:

– Мои козыри на столе, детка. Я играю в долгую.

– Почему? – выговорила она.

– А ты его отняла, – сказал он, слишком хрипло и слишком поспешно. Поправил очки на носу, скрестил на груди руки. – Кроме него, у меня совсем никого не было, а ты его отняла. И к тому же ты дрянь человек и никогда его не заслуживала.

– Нет, я имела в виду, – сказала она, – почему сейчас? Почему не десять лет назад? Почему не на двадцать лет позже?

– Ну, мы оба с тобой знаем, как сильно наш старый друг любил вагину. Любую и всякую. И не стану скрывать, дорогая, я знал, что когда-нибудь твоя вагина состарится. Станет дряблой и вялой. И менопауза уже на носу. А бедный Лотто всегда мечтал о ребенке. Убрать тебя, и у него еще мог быть ребенок, о котором он так мечтал. И мы все хотели, чтобы у него было то, о чем он мечтал. Разве не так?

Испугавшись, что убьет его ложкой, она встала, вошла в дом и заперла за собой дверь.

Долго после того, как Чолли убрался, прохрустев гравием по дорожке, Матильда сидела на кухне. Уж и ночь наступила, а она не включала свет. Вместо ужина открыла бутылку вина, подаренного каким-то продюсером, который давным-давно ставил пьесу Лотто, безумно дорогого вина, с дымком, который долго витает на языке. Прикончив бутылку, она встала и поднялась в кабинет мужа на чердачный этаж. Его денежное дерево там, давно не политое, почернело. Его книги, развернутые корешком вверх, разметав крылья, разлетелись по всей комнате, и рукописи по-прежнему застилали письменный стол.

Она села в кожаное кресло и провалилась в выемку, за долгие годы утоптанную телом мужа. Прислонилась головой к стене за креслом, где блестел след его головы. Посмотрела в окно, перед которым он по много часов мечтал, погружаясь в свои фантазии, и наполнилась гулом и звоном. Почувствовала себя огромной, размером с дом, увенчанной луной, с ветром в ушах.

[Горе – это боль внутренняя, нарыв души. Гнев – это боль как энергия, внезапный взрыв.]

Лотто бы ее понял.

– Будет весело, – сказала она вслух пустому дому.