Вторую половину дня она оставила для себя. Спустившись вниз, обнаружила, что Божка сжевала кухонный коврик, не раз надула на пол и смотрит на нее с воинственным блеском в глазах. Матильда приняла душ. Не высушив толком волосы, намочила ими светлое платье. Посадила собаку в переноску, сложила игрушки и корм в пластиковый пакет, отнесла все в машину. Божка, поскулив на заднем сиденье, угомонилась.

Стояла возле торгового центра, пока не увидела семью, которую смутно знала. Отца они нанимали зимой расчищать подъездную дорожку к дому. Лицом – вылитый конокрад и пожалуй что увалень. Мать, крупная женщина с мелкими зубками цвета слоновой кости, служила секретаршей у стоматолога. У детей – чудные ланьи глаза. Матильда опустилась на колени, чтобы стать вровень с детьми, и сказала:

– Я хочу подарить вам свою собаку.

Мальчик пососал три пальца, поглядел на Божку и кивнул. Девочка прошептала: «Я вижу твои сиськи».

– Миссис Саттеруайт? – узнала ее мать, скользнув по Матильде взглядом, и та поняла, что одета неподобающе. В дизайнерское платье цвета слоновой кости. Это она не подумала.

Матильда сунула переноску в руки мужа.

– Ее зовут Божка, – сказала она.

– Миссис Саттеруайт! – ахнула женщина, но Матильда уже чесала к своей машине.

– Тише, Донна, – услышала она голос мужчины. – Оставь бедную леди в покое.

Она поехала домой. Там в пустоте эхом гуляли звуки.

Все, Матильда свободна. Теперь не о ком беспокоиться.

Так давно это было… В тот день свет сочился с небес, как сквозь дутое зеленое стекло.

Волосы у нее были длинные, выгоревшие до белизны. Тощие нога на ногу, она читала «Лунный камень». Прикусывала заусениц, срывая с кровью, и думала о своем любимом, знакомству с которым всего неделя, и о том, что мир с ним стал ярче. Лотто, стучал поезд на стыках: Лотто-Лотто-Лотто.

И не видела невысокого, с сальными волосьями паренька, который следил за ней, потому что была занята своей книгой, была занята своей радостью. Да она даже и не знала тогда Чолли. С тех пор как Матильда и Лотто нашли друг друга, Лотто проводил с ней каждую свободную минутку; свою комнату в общежитии он уступил другу детства, который посещал занятия незаконно, а студентом по-настоящему не числился. Ни на что у Лотто не было времени, кроме Матильды, гребли и занятий.

Но Чолли о ней знал. Он присутствовал на том эпохальном сборище, когда Лотто поднял глаза и увидел Матильду, а она увидела Лотто; когда он кинулся по ногам, чтобы прорваться к ней. С тех пор всего неделя прошла. Пока ничего серьезного, считал Чолли. Она хорошенькая, конечно, если тебе по вкусу такие скелетины, но Лотто, считал он, в двадцать два года не ограничится одной киской, кто ж ограничится, когда впереди целая жизнь изобильного траха. Будь Лотто безупречно красив, считал Чолли, не добиться бы ему такого успеха. Но изрытая кожа, слишком высокий лоб и бульбочкой нос превращали почти по-девичьи миловидное лицо в нечто неотразимое.

А потом, всего за день до сегодня, он увидел Лотто и Матильду вместе под вишней, которая осыпала их конфетти, и у него перехватило дыхание. Только гляньте-ка на них вместе! Оба высоченные, они так и сияли. Она, прежде с бледным страдальческим лицом наблюдавшая за всем без улыбки, улыбаться теперь не переставала. Будто жизнь прожила в холодной тени и кто-то вывел ее на солнце. И гляньте-ка на него. Вся его неуемная энергия сосредоточилась на ней. Что-то она в нем заострила, перенаправила, то, что иначе бы распылилось. Вот она говорит, а он следит за ее губами, нежно берет в пальцы ее подбородок и, сомкнув длинные ресницы, целует в губы, когда она и фразу еще не закончила, а она смеется прямо в его поцелуй. Вот тут Чолли и понял, что да, они капитально влипли. Что-то между ними прямо взрывоподобное, даже преподаватели рты разевали, проходя мимо. И Чолли понял, что Матильда – это угроза. Реальная угроза, без дураков. Он, претендент на Лотто, сразу признал еще одного борца. Он, бездомный, к нему притулился, а она, чего доброго, отпихнет.

[В следующую субботу после той встречи в поезде Чолли дремал в кровати Лотто, невидимый под ворохом одежды. Лотто вошел, улыбаясь так широко, что Чолли смолчал, не стал заявлять, что он здесь. Лотто, себя не помня от радости, стал названивать во Флориду мамаше своей, жирной свинье, которая когда-то, сто лет назад, грозилась отмахнуть Чолли яйца. Разговор у них начался с подначек. Странные какие-то отношения. А потом Лотто сообщил матери, что женился. Женился! Но они же совсем еще дети! Чолли так пробрало, что он упустил большую часть, прослушал, а потом Лотто ушел. Верить не хотелось, но Чолли знал: это правда. И он горько заплакал, бедный Чолли, под ворохом тряпок.]

Но в тот день, до того как они поженились, у него еще было время спасти Лотто от этой девки. И вот он здесь. Вошел в вагон, следуя за Матильдой, и сел позади нее. В щель между спинками сидений пролезла прядка волос, и он понюхал ее. Розмарин.

Она вышла на Пенн-стейшн, и он за ней. Из вони подземного перехода – на свет и жару. Матильда сразу направилась к черному лимузину, шофер распахнул дверцу, она пропала внутри. Белым днем, в пробках и толчее центра, Чолли на своих двоих гнался за лимузином вскачь, хотя скоро взмок и задохся. Когда машина притормозила перед зданием ар-деко, девка выбралась и вошла внутрь.

Швейцаром там был этакий доминантный самец-горилла в ливрее, растягивающий слова, как принято на Стейтен-айленде. Если хочешь договориться с таким, ключевой прием – прямота.

– Кто эта блондинка, вот что сейчас вошла? – в лоб спросил Чолли.

Швейцар пожал плечами.

Чолли сунул ему десятку.

– Подружка типа из квартиры 4-Б, – сказал швейцар.

Чолли посмотрел выжидательно, но швейцар протянул руку, и Чолли отдал ему все, что у него было, – косяк. Швейцар ухмыльнулся:

– Для такой молоденькой она ходит сюда уже много лет, многовато, сечешь? А он что-то вроде арт-дилера. Зовут Ариэль Инглиш. – Чолли ждал продолжения, но швейцар беззлобно его отшил: – Это все, чего стоит твой косячок, малыш.

Тогда Чолли сел подождать у окна закусочной на другой стороне улицы. Не выпускал дверь из виду. Пропотевшая рубашка высохла, официантке надоело спрашивать, не хочет ли он что-нибудь заказать, она просто плеснула кофе ему в кружку и отстала.

Когда здание на той стороне улицы ушло в тень, он почти сдался и решил было вернуться в свой сквот в общаге. Варианты имелись. Он прочешет все галереи по телефонному справочнику. Проведет расследование. Но тут швейцар вскинулся и браво распахнул дверь, и из парадной появилась химера, чудище – персонаж с брылястым лицом и телом, похожим на струйку дыма, заполнившую собой костюм. За каждым его движением, за безупречной ухоженностью сквозили деньги. А за спиной у него возник оживший манекен. Чолли не сразу признал Матильду. Высокие каблуки, школьная юбка укорочена только что не до пупка, волосы зачесаны вверх, на лице тонна косметики. [Она отказалась продлить контракт сверх истекших четырех лет; в отместку Ариэль обрядил ее так, зная, как сильнее уязвить.] На ее лице не мерцала та неизменно сдержанная улыбка, что служила ей одновременно и щитом, и магнитом. Это было пустое лицо, лицо как заброшенный дом. И шла она так, словно не замечала того, что вокруг, что ее соски просвечивают сквозь тоненькую кофтенку.

Парочка перешла улицу, и Чолли замер от ужаса, когда понял, что направляется она в ту закусочную, где сидел он.

Они сели за столик в углу. Заказ делал мужчина: для себя – греческий омлет с яичным белком, для нее – шоколадный молочный коктейль. Он смотрел на их перевернутые тела в хромированном диспенсере для салфеток. Она ничего не ела, смотрела непонятно куда. Чолли видел, как мужчина что-то шептал ей на ухо, видел, как его рука исчезла во тьме между ее ног. Она допустила это, пассивно. [На поверхности; внутри – контролируемый ожог.]

Чолли оторопел. Внутри поднялся вихрь. Ярость за Лотто; страх потерять то, что стоило ему, Чолли, таких усилий сберечь. В ажитации он направился на вокзал, сел в поезд, тянувшийся сквозь сумерки, вжимался там пылающим лбом в прохладное стекло и, наконец, оказался в Вассаре, где рухнул на кровать Лотто, чтобы продумать, как рассказать ему о его новой подружке, кто она в самом деле втайне от всех была. Шлюха. Но крепко заснул. А проснулся от смеха в гостиной и звука работающего телевизора. Мигающие часы показывали, что уже за полночь.

Он вышел и чуть не рухнул от удивления. Единственное объяснение: у Матильды, должно быть, сестра-близнец. Не за той он поехал в город. На коленях у Лотто сидела девушка в спортивных штанах, с растрепанным конским хвостом, и смеялась над чем-то, что тот нашептывал ей на ухо. Она настолько отличалась от той, которую он видел в городе, что он понял, что был неправ, что ничего такого не видел. Или сон? На столе лежала надкусанная булочка с яблочным повидлом, и Чолли прямо набросился на нее, так он оголодал.

– Привет, – проревел Лотто. – Чолли! Ты еще не знаком с моей, – он засмеялся, – с моей Матильдой. Моей девушкой, в которую я безумно влюблен. Матильда, это Чолли, мой самый старый друг.

– О! – воскликнула она, вскочила и подошла к Чолли, возвысясь над ним. – Так рада познакомиться! – сказала она. – Я слышала все эти истории.

И не сразу, но потом все-таки обняла, и пахло от нее самым расхожим мылом «Айвори» и, ага, шампунем с розмарином.

Много лет спустя, когда садовник надумал вырастить розмарин на веранде его пентхауса, Чолли посбрасывал все растения с тридцатого этажа, глядя, как они взрываются на тротуаре клубами земляной пыли.

– Ты, – сказал он. – Я видел тебя раньше.

– Трудно не заметить. Шесть футов идеала, ноги до луны, – сказал Лотто.

– Нет, – ответил Чолли. – Сегодня. На поезде в город. Я уверен, что это была ты.

Совсем недолгая заминка, и Лотто сказал:

– Должно быть, то была какая-то другая красавица. Матильда весь день писала выпускную работу по французскому в компьютерном классе. Я прав?

Как сузила Матильда глаза, рассмеявшись! Чолли почувствовал на себе ледяной взгляд.

– Да, все утро, – сказала она. – Но я быстро закончила. Там всего-то десять страниц. Пока ты в обед был на гребле, я быстро смоталась в Мет. По писательскому мастерству мы должны написать стихотворный экфрасис, и мне в лом описывать все ту же дурацкую водяную лилию Моне из музея кампуса, как делают все остальные. Вообще-то я как раз только что вернулась. Спасибо, что напомнил! – обратилась она к Чолли. – Кое-что купила для Лотто в музейном сувенирном.

Она подошла к своей сумке-мешку и вытянула оттуда книгу. На обложке была репродукция Шагала, которую Чолли рассмотрит позже, когда книжку сопрет. Матильда тоже ее украла, в самый последний раз уходя из квартиры Ариэля. Свой последний чек она получила. Теперь можно свободно спать с Лотто.

– «Крылатый Купидон рисуется слепцом»[31], – прочел Лотто. – «Искусство, вдохновленное Шекспиром». О, – сказал он, целуя ее в подбородок, – это прекрасно.

Она перевела взгляд на Чолли. Еще один проблеск в темноте. На этот раз, возможно, не такой безобидный.

Отлично, подумал он. Ты увидишь, как хорошо я умею ждать. Я взорву твою жизнь, когда ты меньше всего будешь к этому готова.

[Разве это не справедливо? Она ведь его жизнь взорвала.]

В глубинах его сознания засвербел план. Он улыбнулся Матильде и увидел свое отражение в ночном окне. Там он выглядел куда лучше: худей, бледней и расплывчатее, чем в жизни.