Матильде было шестнадцать, когда, проснувшись, она увидела, что над ней колышется дядя; она выучилась-таки спать в кровати.

– Послушай, Орели, это важно, – говорил он. – Не спускайся вниз, – и в просветах между его словами она слышала доносящиеся с нижнего этажа мужские голоса, крики, музыку.

Лицо дяди было бесстрастно, хотя щеки его пылали. Никто ей не объяснил ничего, но она начала догадываться, что дядя служит вроде как менеджером при какой-то сомнительной, неблаговидной затее. Он часто бывал в Филадельфии. Он шипел приказы в огромную, неуклюжую раннюю версию мобильного телефона, необъяснимо неделями пропадал и возвращался если не загорелым, то все-таки посмуглевшим.

[Так и не перерос никогда маленького мальчика, хныкающего от холода и от голода. Ничего привлекательного в пороке, порожденном потребностью выжить, нет.]

Дядя ушел, а она некоторое время лежала, не в силах шевельнуться. Крики снизу теперь совсем не казались радостными. Ей слышались гнев и страх. Отмерев, она отодвинула диван от стены, у которой диван стоял, положила за спинку на пол одеяло с подушкой, и в этой щели, размером точно с ее тело, быстро заснула, будто там и было настоящее ее место. Никто, насколько она знала, ночью в ее комнату не входил. И все же воздух был беспокойный, как будто она еле-еле от чего-то опасного уклонилась.

Сквозь свои подростковые годы она прокралась, как мышка. Флейта, плавание, книги – это все бессловесное. Она съежилась, ужалась и сократилась, чтобы дядя забыл о ней.

В выпускном классе она открыла письмо, в котором сообщалось, что ее приняли в тот единственный колледж, куда она послала заявку, раньше срока, и всего лишь по той причине, что ей понравились небанальные, с чудинкой, вопросы, на которые в заявке требовалось ответить развернуто. Какой вздор может решить судьбу человека! Однако через несколько дней пожар ликования затух в уголья, потому что она поняла, что платить за учебу ей нечем. Не заплатишь – не поедешь. Все просто.

Она села на поезд и покатила в город. Позже она поймет, что эти рельсы исполосовали ей жизнь.

Субботний экспресс. Сердце с отчаянием распевало в грудной клетке. На платформе ветер неспешно крутил газетой.

На ней было то красное платье, которое дядя купил ей на четырнадцать лет, и туфли на каблуках, которые страшно жали. Свои светлые косы она уложила короной. Сама она в зеркале ничего не находила красивого ни в острых чертах своего лица, ни в странных ресницах, ни в непомерно пухлых губах, – но надеялась, что красоту увидят другие. Потом со стыда сгорит от того, что не знала. Что следовало надеть лифчик, выбрить волосы на лобке так, чтобы стало как до созревания, и взять с собой фотографии. Что вообще в мире существует такая вещь, как снимок на документы.

За тем, как она взбиралась в поезд, наблюдал со своего места в самом конце вагона какой-то мужчина. Он улыбался тому, как нескладно она двигалась, словно, новенькую, ее только что вынули из коробки с неосвоенным еще телом, как рисково вскидывала она подбородок. Чуть спустя он прошел по проходу и уселся напротив, хотя больше в вагоне никого не было. Она чувствовала, что он рассматривает ее, и старалась не обращать на это внимания, пока могла, а когда подняла глаза, он сидел там, где сидел.

Он рассмеялся. У него морда была, как у мастифа, те же глаза навыкате и брыли. И брови хохмача, вскинутые, что придавало ему вид задушевного озорства, будто он сейчас шепнет тебе на ухо какую-то шутку. Помимо воли, она телом потянулась к нему. Уж так он действовал на людей, излучая доброжелательность, мигом устанавливая контакт. Незаменимый гость на любой вечеринке: слова не вымолвит, а все находят, что симпатяга.

Он все смотрел и смотрел, а она притворилась, что читает книгу, и голова ее пылала огнем. Он наклонился ближе. Положил руки ей на колени, легонько просунув меж них большие пальцы. Пахло от него восхитительно, вербеной и дубленой кожей.

Она подняла глаза.

– Мне всего восемнадцать.

– Тем лучше, – сказал он.

Она встала, пошатываясь, пошла в туалет и сидела там, обхватив себя руками, пока поезд не перестал вздрагивать и пока не постучался кондуктор, сказавший, что приехали, уже вокзал, Пенн-стейшн, Нью-Йорк.

Выскочив из вагона, Матильда чуть не засмеялась, чуть не разбежалась от чувства свободы – она в городе! Но, стремительно зашагав навстречу своему, она это знала, будущему, взглянула в зеркальное стекло кондитерской и в десяти футах за собой увидела того мастифа из поезда. Он шел неспешно. А у нее загорелась натертая пятка, затем налился волдырь, и уже на улице – теплая струйка облегчения, когда волдырь лопнул, а потом жгучая боль.

Она была слишком горда, чтобы остановиться. Так и шла до самого здания, где располагалось модельное агентство. Охранники, привыкшие к хорошеньким несовершеннолетним девушкам на нетвердых ногах, расступились, пропуская ее внутрь.

Там внутри она пробыла долго. Несколько часов точно. Все это время он сидел в кафе напротив за книгой в твердом переплете и с лимонадом. Ждал.

Вышла она оттуда с красными веками и совершенно измотанная. Косы ее из-за не по сезону жары растрепались и закурчавились. Он следовал за ней с пластиковым пакетом и книгой в руке, пока она не захромала совсем, и тогда он обогнал ее, перегородил дорогу и предложил выпить кофе. Она, со вчерашнего ужина без крошки во рту, сначала уставилась на него, уперев руки в бока, а затем все-таки развернулась направо, вошла в закусочную и заказала капучино и панини с моцареллой.

– Porca madonna, – ругнулся он. – Panino. Единственное число.

Обращаясь к девушке за стойкой, она сказала:

– Я бы хотела два. Два панини. И два капучини.

Он усмехнулся и заплатил.

Матильда ела свои сэндвичи медленно, пережевывая по тридцать раз каждый кусочек, и смотрела куда угодно, только не на него. Кофеин, которого она еще ни разу в жизни не пробовала, отозвался в ее пальцах чем-то вроде восторга. Решив запросами вывести его из себя, заказала еще эклер и еще капучино, но он безропотно заплатил – и все смотрел, как она ест.

– Вы что, ничего не едите? – спросила она.

– Ем, но мало, – сказал он. – Когда-то я был толстым мальчиком.

И она прозрела в нем печального толстого ребенка с отвислыми разномерными щеками и узкими плечиками и почувствовала, как что-то в ней тяжело сдвинулось в его пользу.

– Мне сказали, что нужно сбросить десять фунтов, – сказала она.

– Ты идеальна, – сказал он. – Пусть удавится тот, кто тебе такое сказал. Что, не взяли?

– Сказали, нужно похудеть на десять фунтов, а потом прислать им фотографии, и тогда они снимут меня для каталога. Начнут продвигать.

Он обдумал это, жуя соломинку углом рта.

– Но тебя это не устраивает. Потому что ты не из тех девушек, которые начинают с малого, – сказал он. – Ты юная королевна.

– Нет, – сказала она, подавляя чувство, которое норовило проявиться у нее на лице, и справилась с ним.

На улице начался дождь, крупные капли заляпали раскаленный асфальт. От земли поднялся нечистый душок, воздух сделался чуть прохладней.

Она прислушивалась к шуму дождя, когда он наклонился, взял ее ногу в ладони и снял туфлю. Осмотрел кровящий рваный волдырь. Промокнул рану бумажной салфеткой, смочив ту водой со льдом, и достал из пластикового пакета, который принес из аптеки, куда зашел, пока она торчала в агентстве, большую коробку с бинтами и тюбик мази. Закончив обрабатывать ее ноги, он вынул еще и пару пластиковых сандалий для душа с массажными подушечками.

– Вот видишь, – сказал он, опуская ее ноги на пол. Она чуть не расплакалась от облегчения. – Я умею заботиться, – сказал он, вынул из кармана пачку влажных салфеток и тщательно протер руки.

– Вижу, – сказала она.

– Мы можем быть друзьями, ты и я. Я не женат, – сказал он. – Я добр к девушкам. Никому не причиняю вреда. Я о тебе позабочусь. И я чист.

Он и правда был чист: ногти словно жемчужины и кожа блестящая, как мыльный пузырь. Позже она услышит о СПИДе и поймет его лучше.

Прикрыв глаза, она крепче прижала к себе ту давнюю Матильду со школьного двора в Париже. Открыла глаза, на ощупь накрасила губы. Промокнула их салфеткой, скрестила ноги и осведомилась:

– Что дальше?

– Дальше, – тихим голосом сказал он, – мы поедем ко мне домой. Я накормлю тебя ужином. И мы можем, – его брови взлетели, – поговорить.

– Ужин – нет, не пойдет, – сказала она.

Он посмотрел на нее, прикидывая.

– Тогда давай заключим сделку. Договоримся. Ты останешься на ночь, – сказал он. – Если родители разрешат. Скажи им, что встретила в городе школьную подружку. Я могу сносно изобразить подружкиного отца.

– Родители – не помеха, – сказала она. – У меня только дядя. Ему все равно.

– Тогда в чем же помеха? – спросил он.

– Я не дешевка, – сказала она.

– Ладно. – Он откинулся на спинку стула. Ей захотелось раздавить ту подспудную шутку, которую он так и не проговорил, расплющить ее костяшками пальцев. – Скажи мне, чего ты хотела бы больше всего на свете, юная королевна?

Она глубоко вздохнула и сжала колени, чтобы перестали трястись.

– Оплаченное обучение в колледже, – сказала она. – За все четыре года.

Он шлепнул ладонями о стол и коротко хохотнул.

– Я-то думал о сумочке. А ты – о долговой кабале?

Она ойкнула про себя. [Такая еще молодая! Такая гораздая удивлять.] А потом подумала: да нет, он просто посмеялся над ней.

И с пылающим лицом вышла.

У двери он нагнал ее, прикрыл ей голову своим пиджаком и, встав под маркизу, жестом подозвал такси. Надо ж, будто из сахарной пудры и размокнет от сырости.

Она скользнула в машину. Он стоял, согнувшись у дверцы, но она не подвинулась, чтобы впустить его.

– Давай об этом поговорим, – сказал он. – Ну, прости. Просто ты меня удивила. Только и всего.

– Забудь, – сказала она.

– Как я могу? – спросил он, нежно коснувшись ее под подбородком, так что пришлось побороть искушение прикрыть глаза и улечься щекой ему на ладонь. – Позвони мне в среду, – сказал он, вкладывая ей в руку визитку, и, хотя ей хотелось снова сказать «нет», она этого не сделала и комкать визитку не стала. Через сиденье он бросил водителю банкноту и аккуратно захлопнул дверцу.

Позже, в окне поезда, ее бледное лицо плыло над зелеными просторами Пенсильвании. Но она задумалась, и так глубоко, что не замечала ни отражения своего, ни пейзажа.

В следующую субботу она снова приехала в город. Перед тем – телефонный звонок, учтиво предложена проба. То же красное платье, каблуки, прическа. Проба? Она вспомнила свою парижскую бабушку, ее помятую элегантность, обглоданный крысами сыр на подоконнике, вспышки усилий сберечь достоинство. Матильда, слыша все из своего чулана, думала: «Никогда. Я – никогда. Я лучше умру».

Но «никогда» – это обольщенье, обманка. Выбирать было не из чего, а времечко поджимало.

Мужчина ждал ее у вокзала, но не прикоснулся к ней, пока она сидела на кожаном сиденье лимузина. Перед этим он сосал леденец от кашля, в салоне пахло мятой. Она смотрела на мир сухими глазами, но мир был подернут туманом. В горле торчал комок, не вмещавшийся в шею.

Она отметила, что швейцар – волосатый коренастый средиземноморец, хотя прямо на него не взглянула. Внутри все было отделано гладким мрамором.

– Как тебя зовут? – спросил серебристый мужчина в лифте.

– Матильда, – представилась она. – А тебя?

– Ариэль, – представился он.

Она посмотрелась в блестящие латунные двери, увидела там себя, размытое красное, белое и золотое пятно, и очень тихо призналась:

– Я девственница.

Он достал из нагрудного кармана носовой платок, промокнул лоб.

– Я и не ожидал меньшего, – сказал он, отвесил изысканный поклон, словно в шутку, и придержал для нее дверь, впуская в квартиру.

Он протянул ей стакан холодной газировки. Квартира была огромной, или, по крайней мере, казалась такой, остекленная с двух сторон. Остальные стены были белыми, с огромными картинами, переливами цвета. Он скинул пиджак, повесил его, сел и сказал:

– Располагайся.

Она кивнула, подошла к окну и посмотрела на город.

Через некоторое время он сказал:

– Под «располагайся» я на самом деле имел в виду, что, будь любезна, разденься.

Она стала к нему спиной. Сняла туфли, расстегнула молнию на платье, отпустила его свалиться на пол. На ней было черное хлопковое белье детского кроя, которое неделю назад вызвало улыбку у сотрудников агентства. Лифчика она не носила, он был ей не нужен. Повернулась к нему, заложив руки за спину, и угрюмо на него посмотрела.

– Все сними, – велел он, и она медленно стянула трусы.

Он неспешно ее рассматривал, а она ждала.

– Пожалуйста, повернись, – сказал он, и она повернулась.

Здания снаружи, окутанные туманом, были еле видны, так что, когда в окнах напротив зажегся свет, они превратились в плывущие в пространстве квадраты.

Ее трясло, когда он наконец встал и подошел к ней. Тронул ее между ног и улыбнулся тому, что на пальцах влага.

Его тело казалось слишком костлявым для такого мясистого лица, и волос на нем почти не было, если не считать коричневых веночков вокруг сосков и более темной стрелки от пупка и до паха. Он улегся на белую кушетку и заставил ее клониться над собой, пока ее бедра не загорелись и не задрожали. Тогда он схватил ее за бока и с силой дернул вниз, улыбнувшись, когда лицо ее исказилось от боли.

– Войти в воду легче, нырнув, дорогая моя, – сказал он. – Урок первый.

Она не знала, что удерживало ее от того, чтобы встать, одеться и убежать.

Боль была похожа на ненависть. Она выносила напряг, про себя считая, не отрывая глаз от золотистого квадрата окна в темноте. Он взял ее лицо в ладони, притянул к себе и велел:

– Нет, ты, пожалуйста, смотри на меня.

Она и смотрела. Из угла светилось что-то технологическое, какие-то цифровые часы, которые мерцали, подкрашивая зеленоватым часть его головы. Похоже, он ждал, что она вздрогнет, но она не вздрогнула; усилием воли сделала каменное лицо. Напряжение нарастало, а затем прорвалось, сменившись облегчением, отстранением, и она встала, чувствуя, как у нее сводит ноги, а внутри все горит.

Он нарезал банан ломтиками, разложил их по ее телу и медленно с нее съел. Это был его ужин: «Если больше, то я разбухну». Для нее заказал в закусочной напротив сэндвич с сыром на гриле и картошку фри. Не отрывал глаз от ее рта, пока она ела, и руководил: «Еще кетчупа», «Слижи сыр с пальца».

Утром он самым тщательным образом ее вымыл, проинструктировал, как себя выбрить, и наблюдал, сидя в горячей ванне, как она это делает, поставив ногу на тиковый стул.

А потом уложил на спину в огромной белой кровати коленями кверху. Поставил запись, и на встроенном в стену экране две женщины, рыжая и темноволосая, принялись друг друга вылизывать.

– Поначалу никому не нравится то, что я собираюсь с тобой сделать, – сказал он. – Нужно включить фантазию, чтобы это сработало. Потерпи. Через некоторое время поймешь.

Страх, как это было жутко – его некрасивое лицо там. Жар его губ и колючая щетина. То, как он всматривался в нее, когда ей стыдно. Никто еще никогда не подбирался так близко. Никто даже в губы не целовал. Она закрыла лицо подушкой, дышала в нее и представляла себе какого-то юношу без лица, одно только мускулистое золотистое тело. Почувствовала, как в ней медленно поднялась волна, сделалась огромной, темной, обрушилась на нее, – и закричала в подушку.

Он поднял голову, озаренный внезапно белым с улицы светом, и сказал со смешком:

– Удивительная ты штучка.

Она не подозревала, что ненавидит китайскую кухню, пока он не заказал тофу му шу с креветками на пару и брокколи с рисом и не попросил ее съесть все до последней крупинки, прямо на ковре, а сам ничего не ел, просто смотрел.

– Если нужно домой, я отвезу тебя на вокзал. Только сначала сходи в душ.

Он, в общем, был добрый, несмотря на рожу горгульи.

Матильда кивнула; она уже трижды мылась в его мраморном душе, каждый раз после еды. Кажется, начала его понимать.

– Просто нужно поспеть вовремя, чтобы завтра пойти в школу, – объяснила она.

– Ты носишь форму? – спросил он.

– Да, – солгала она.

– О боже, – простонал он. – Надень в следующие выходные.

Она отложила палочки для еды.

– Так ты что, решил?

– Зависит от того, в какой колледж ты собралась.

Она сказала в какой.

– Ты умная, – сказал он. – Это хорошо.

– Может, и нет, – сказала она, обведя взглядом квартиру и свое тело, голое, с рисовым зернышком на груди. Улыбнулась – и прогнала улыбку с лица. Так он и не понял тогда, что у нее есть чувство юмора.

Он встал:

– Хорошо. Договорились. Будешь бывать у меня с полудня пятницы до вечера воскресенья. Во избежание ненужных вопросов всем говорим, что ты моя крестница. Контракт на четыре года, начиная с этой минуты. Летом будешь стажироваться у меня в галерее. Любопытно, смогу ли я обучить тебя всему, что следует знать. Можешь сниматься для каталогов, если считаешь, что должна объяснять, откуда у тебя деньги. С противозачаточным разберемся. И пока мы вместе, прошу, чтобы не нарваться на болезни и прочую дрянь, избегать всяких контактов с мальчиками и девочками. Всяких. Если я узнаю, что ты хотя бы с кем-то поцеловалась, сделка расторгнута.

– Даже мысли грязной не допущу, – сказала она, нарочно подумала: «черный член!» – и спросила: – Ты куда-то собрался?

– Купить тебе белье. Это просто позор, в чем ты ходишь. Прими душ и вздремни, я вернусь через пару часов.

Сделав несколько шагов к двери, остановился и обернулся.

– Матильда, – ласково сказал он. – Главное, что ты должна себе затвердить: это всего лишь бизнес. Ни в коей мере не обольщайся, что тут нечто большее.

Она впервые широко улыбнулась.

– Бизнес, – сказала она. – Ноль эмоций. Будем как роботы.

– Отлично, – сказал он и закрыл за собой дверь.

Она осталась одна. Подташнивало, и голова кружилась. Посмотрела на свое отражение в окне, за которым медленно плыл город. Потрогала свой живот, грудь, шею. Опустила взгляд на руки. Они дрожали. Она не стала дрянней, чем когда была той девушкой в поезде, но все же отвернулась от Матильды в стекле.

Два месяца спустя. Средняя школа позади, она переезжала в квартирку, которую ей снял Ариэль. Из дома дяди взять было почти нечего. Несколько книг, красное платье, очки, снимок с обтрепанными уголками, на котором она – круглощекая, хорошенькая, француженка – до того, как стала плохой. Все уместилось в ее школьный рюкзак.

Под водительским сиденьем оставила записку шоферу, когда тот пошел в туалет; побоялась, что разревется, в последний раз увидев его животы и подбородки.

Впервые постучалась в дверь кабинета дяди и, не дожидаясь, когда тот отзовется, вошла. Он взглянул на нее поверх очков. Клин света из окна лежал поверх бумаг на столе.

– Спасибо за то, что приютил меня на эти несколько лет, – сказала она.

– Что, уходишь? – спросил он по-французски. Снял очки и, оглядывая ее, откинулся на спинку кресла. – Куда?

– К другу.

– Врешь.

– Верно. Друзей у меня нет. Давай скажем так: к покровителю.

Дядя хмыкнул.

– Эффективное решение всех проблем, – сказал он. – Хотя и более плотское, чем я надеялся. Но чему ж удивляться. В конце концов, ты выросла с моей матерью.

– Прощай, – сказала она и развернулась к двери.

– Скажу честно, – снова заговорил он, и она остановилась, держась за дверную ручку. – Я был о тебе лучшего мнения, Орели. Я думал, поработаешь несколько лет, поступишь в Оксфорд или куда-то еще. Я думал, ты будешь бороться упорней. Думал, ты больше похожа на меня. Не скрою, разочарован.

Она промолчала.

– Знай, что в сложной ситуации ты найдешь здесь еду и ночлег. И навещай меня время от времени, ладно? Интересно посмотреть, во что ты вырастешь. Я предсказываю либо что-то бунтарское, либо что-то насквозь буржуазное. Пожирательница миров или мать восьмерых детей.

– Матерью восьмерых точно не стану, – сказала она.

И навещать тоже не станет. У дяди не было ничего, что ей нужно. В последний раз кинула на него взгляд, на хорошенькие, как крылышки, ушки и круглые щечки, которые делали его лицо таким обманчивым. Дернула уголком рта и, проходя по дому, молча с ним попрощалась, с тайным шедевром под лестницей, который так хотелось еще увидеть, с длинными темными коридорами, с запертыми дверями и с огромной дубовой входной тоже.

И вот вышла на воздух – и побежала по утоптанной грунтовой дороге, залитой белым солнечным светом. Ноги ее мелькали, прощай-прощай, прощайте, коровы на полях меннонитов, прощай, июньский ветерок, прощайте, дикие синие флоксы на обочине. Пот, которым она омылась, был благодатный.

Долгое лето, когда ей было девятнадцать. Сколько она узнала всего. Что можно сделать языком и дыханием. Вкус латекса, запах промасленной кожи. Концертный зал в Тэнглвуде. Ее кровь трепетала. Его теплый голос звучал ей в ухо перед брызгами Джексона Поллока – и внезапно она увидела, в чем красота. Зной, на террасе выдыхается писко, на сосках у нее истаивают кубики льда. Он, стоя в дверях, наблюдает. Он натаскивал ее, да. Вот так надо есть ножом и вилкой, так заказывают вино. Так дают понять людям, что согласны с их мнением, не произнося при этом ни слова.

Что-то смягчилось в выражении его глаз, но она притворилась, что ничего такого не видит.

«Бизнес», – говорила она себе, морщась на то, как ранит колени кафельный пол в душе. Он запускал руки ей в волосы. Дарил подарки: браслеты, видеоролики, от которых пылало лицо, нижнее белье: три тесемки и кружевной лоскут.

А потом колледж. Все покатилось куда быстрей, чем она думала. Вспышки света – занятия, темные выходные, снова свет. Училась она упоенно. Друзей не заводила; много времени уходило на Ариэля, а остальное занимала учеба, и она знала, что если обзавестись хотя бы одной подружкой, то слишком она изголодалась, чтобы на этом остановиться.

В теплые весенние дни, когда лезли в глаза солнечные блики расцветшей форзиции, сердце просило бунта, и она запросто переспала бы с первым же встречным парнем, но ей было что терять, несопоставимое с острыми ощущениями от случки. Обгрызая ногти до крови, она жадно смотрела, как другие обнимались, смеялись, обменивались только им понятными шутками. По пятницам, катя в поезде вдоль посверкивающего закатным солнцем Гудзона, она пряталась внутрь себя.

Подрабатывая моделью, притворялась девицей из тех, кому нипочем публично показаться в бикини, и она только рада предъявить раззявившему рот миру свой новенький кружевной бюстгальтер. Лучшими снимками оказывались у нее те, позируя для которых она мечтала физически расквитаться с фотографами.

В квартире: ссадины от трения о ковер, искусанные губы. Он ведет рукой по ее спине, раздвигает ягодицы. «Бизнес», – думает она. Обратный путь поездом в колледж, каждая миля прибавляет сил. Год, второй. Лето в квартире и в галерее, где как рыбка в аквариуме. Она училась. Третий год и четвертый.

Весна последнего курса. Впереди вся жизнь. Так все ярко, что почти страшно взглянуть впрямую. Ариэль сделался исступленным. Водил ее ужинать, ужины длились по четыре часа, назначал свидания в туалете. Просыпаясь воскресным утром, она заставала его за тем, что он не сводит с нее глаз.

– Поработай у меня в галерее, – хрипло сказал он однажды, когда она, под кокс, который он дал ей нюхнуть, с ходу выдала целое эссе, в чем гениальность Ротко. – Я тебя натаскаю, и мы завоюем Нью-Йорк.

– Может быть, – не стала она возражать, подумав про себя: «Никогда!» Подумав про себя: «Бизнес!»

Скоро, пообещала она себе. Скоро я наконец буду свободна.