Единственной, кто возвращался и возвращался, была Рэйчел.

Рэйчел готовила суп и фокаччу, которые Матильда скармливала собаке.

Рэйчел возвращалась то одна, то с Элизабет, то с детьми, которые бегали по полям с Божкой, пока собака не падала с ног, а затем вычесывали из нее колючки, которых она набралась, и она еще несколько часов после того валялась тряпкой, шумно дышала, приходила в себя.

– Я не хочу тебя видеть! – крикнула Матильда, когда Рэйчел однажды утром явилась с сырными данишами и свежевыжатым соком. – Убирайся!

– Бранись себе на здоровье, – сказала Рэйчел.

Поставила выпечку на коврик перед дверью и выпрямилась, свирепая в тусклом утреннем свете. Эта кошмарная татуировка у нее на руке, сплошь паутина, а в паутине русалка и маленькая репка, вроде какая-то фантазия про подневольность и кабалу, ну, или, по крайней мере, смешанная метафора. Определенно, у этой семейки талант к иносказательной путанице.

– Я не уйду, – сказала Рэйчел. – Я буду приходить снова, снова и снова, пока ты не придешь в норму.

– Предупреждаю тебя, – сказала Матильда через стеклянную дверь, – я самый дрянной человек из всех, кого ты знаешь.

– Это неправда, – сказала Рэйчел. – Ты в числе самых добрых и щедрых, кто в жизни мне попадался. Ты моя сестра, и я люблю тебя.

– Ха! Да ты меня совершенно не знаешь!

– Еще как знаю, – сказала Рэйчел и рассмеялась.

И тут Матильда, которая всегда немножко печалилась из-за того, что Рэйчел ничем не напоминала своего брата, такого огромного и сиятельного, увидела в лице его младшей сестренки Лотто: ту же неглубокую ямочку на щеке, те же крепкие зубы.

Матильда закрыла глаза и заперла дверь.

И все равно Рэйчел с ее неиссякаемой нервной энергией возвращалась, возвращалась и возвращалась.

Она заснула в раздевалке у бассейна. Шесть месяцев прошло, как Лотто умер. Стояла жуткая августовская жара. В то утро старый друг Сэмюэл явился ее вразумить, привести в чувство, усовестить, и она решила переждать в домике у бассейна, пока он будет кружить вокруг дома, раздувая ноздри и выкрикивая ее имя.

Ох, малыш Сэмюэл! – думала она, слушая, как он орет. Добродетельный сын продажного сенатора. Это стало предметом для шуток, все эти невероятные выпавшие ему удары судьбы: аресты за вождение в нетрезвом виде, разводы, рак, дом, который он сжег дотла, когда ему было за тридцать. Год назад на Сэма, который шел вечером из кино, напал расист, избил его до сотрясения мозга. Не самый умный, не самый храбрый, он с рождения наделен сверхъестественной верой в себя. Библейский Иов по сравнению с ним – просто нытик.

Когда она проснулась, Сэмюэла уже не было. Тело, глянцевое от пота. Горло пересохло, будто ободранное наждаком, а во рту привкус дегтя, и она вспомнила про ягоды, которые дожидались ее на кухонной стойке, про пирог, который уже можно отведать. Масло, цедра, летние ароматы, соль.

Однако тут послышалось, как еще одна машина сворачивает на гравий дорожки. В кухне залаяла Божка. По слишком яркой траве Матильда прошла в дом и поднялась по лестнице, чтобы из спальни подглядеть, кого же там принесло. Даже тигровые лилии, которые она срезала для себя, казалось, вспотели.

Молодой человек выбрался из недорогой машинки: что-то вроде «хёндай» или «киа». Машинка взята напрокат. А паренек городской. Ну, в общем, да, паренек. Лет тридцати, около того. Матильда, уже так долго одна, привыкла считать себя высохшей, древней старухой. Но сейчас, глянув в зеркало, и сама удивилась, что еще молода.

Что-то задело ее в том, как непринужденно шагал этот паренек по дорожке. Среднего роста, темноволосый, пригожий, с длинными ресницами и твердо очерченным подбородком. В груди неприятно заныло то, в чем за последние месяцы она научилась распознавать странную смесь ярости и вожделения. Что ж! Есть только один способ освободиться от этого! Она понюхала свои подмышки. Сойдет.

Она вздрогнула, когда поняла, что парень, подходя к двери, видит ее в окне: она пристрастилась к белым футболкам Лотто, а эта пропотела насквозь, так что стала прозрачной, и соски с удвоенным рвением посылали юнцу привет. Накинула сверху рубашку, спустилась и открыла ему дверь. Божка подошла обнюхать его ботинки, а он встал на колено погладить ее. Когда он, поднявшись, пожал руку Матильде, его ладонь сверху была в тонком слое собачьего пуха, а под ним – липла. Прикоснувшись к ней, он не сдержал слез.

– Ну, что ж, – сказала она. – Вижу, вы еще один скорбящий по моему мужу.

Ее муж, святой-покровитель актеров-неудачников. Потому что теперь ясно: этот мальчик – актер. Уверенная осанка, приметливый взгляд, яркость. Многие из них приезжали, чтобы коснуться края одежд великого человека, но от одежд не осталось следа, потому что Матильда раздала или сожгла почти все, кроме книг и рукописей. Только Матильда осталась, его непарадная оболочка. Его старая женушка.

– Я не был с ним знаком. Но, думаю, скорбящим меня вполне можно назвать. – И отвернулся, чтобы вытереть слезы. Снова на нее посмотрев, он был от смущения красным. – Простите меня, – сказал он.

– Я приготовила чай со льдом, – услышала Матильда свой голос. – Посидите здесь, в качалке, я принесу.

К тому времени, как она вернулась, бедняга пришел в себя. Прядки волос у него на висках взмокли и закурчавились. Включив на веранде верхний вентилятор, она поставила поднос на столик, а себе взяла лимонный батончик. Да, она месяцами живет на сахаре и вине, потому что, черт побери, у нее не было по-настоящему детства, а что есть горе, как не затяжной плач, унять который помогут секс и конфеты?

Мальчик-мужчина взял свой чай и присмотрелся к подносу, который Матильда купила в лавке старьевщика в Лондоне. Потрогал надпись, прочитал ее вслух: «Non sanz droict»[30]. Подскочил на стуле, облив себе колени, и возопил:

– Боже, да это ж фамильный девиз Шекспира…

– Спокойно, – сказала она. – Это подделка. Поделка викторианских времен. И он тоже отреагировал так же, как вы. Решил, что у нас есть что-то, что побывало в руках старины Вилли, и чуть не описался.

– Я столько лет мечтал приехать сюда, – проговорил паренек. – Просто поздороваться. Я мечтал, что он пригласит меня зайти, и мы поужинаем вместе, и будем говорить, говорить. Я всегда знал, что мы отлично поладим, он и я. Ланселот. И я.

– Друзья звали его Лотто, – сказала она. – А я – Матильда.

– Я знаю. Драконесса, – сказал он. – А меня зовут Ланд.

– Ты правда только что назвал меня Драконессой? – подчеркнуто медленно, в растяжку переспросила она.

– Ох, извините. Но так называли вас все в труппе, когда я играл в «Гримуаре» и «Одноглазом короле». В возобновленных постановках, не на премьере. Но, конечно, это вы знаете. А называли так потому, что вы защищали его. Присматривали за тем, чтобы оплата шла вовремя, и отгоняли прилипал, и при всем том всегда держались так мило. Я считал, что это проявление уважения. Типа, шутка, в которой и вы тоже участвуете.

– Нет, – сказала она. – В этой шутке я не участвовала.

– Упс, – вздохнул он.

– Но зерно в этом есть, определенно, – помолчав, признала Матильда. – Я могла выдыхать огонь.

Ей вспомнилось, что в последние годы Лотто именовали Львом.

У него вздыбливалась шерсть, он ревел. И лицом был похож на льва: корона из волос белого золота, высокие острые скулы. Взлетал на сцену, выведенный из себя тем, что кто-то из актеров переврал его драгоценные реплики, и расхаживал там, изящный, стремительный, с этим длинным его красивым телом, рычал. Он мог быть смертельно опасен. Свиреп. Лев – никак не скажешь, что кличка не подходила ему. Но, ради бога, видала Матильда львов. Самец развалился картинно, греет бока на солнышке. А самка, в сто раз менее привлекательная, тащит ему с охоты добычу.

Мальчик вспотел. Под мышками голубой оксфордской рубашки – темные промокшие дуги. И пахло от него, но нельзя сказать, что противно. Душок мытого тела.

Забавно, подумала она, поверх зарослей львиного зева глядя на реку. От моей матери несло холодом и чешуей, от отца – каменной пылью и псиной. Свекровь, мать мужа, с которой я никогда не встречалась, отдавала, наверное, гнилыми яблоками, хотя писчая бумага ее пахла детской присыпкой и розовой водой. Салли – кедр и крахмал. Покойная парижская бабушка – сандаловое дерево. Дядя – швейцарский сыр. А мне самой говорили, что от меня пахнет чесноком, мелом или совсем ничем. Мытый Лотто пах камфарой на шее и животе, в подмышках – наэлектризованными монетками, и хлоркой – в паху.

Она сглотнула. Такое – подробности, уловленные лишь на краешке мысли, – уже не вернуть.

– Ланд, – сказала Матильда. – Странное имя для такого парня, как ты.

– Сокращение от Роланд, – сказал мальчик.

Там, где парило над рекой августовское солнце, выпекалось зеленое облако. По-прежнему было ужасающе жарко, но птицы петь перестали. По дороге, споро перебирая лапками, пробежала бездомная кошка. Скоро прольется дождь.

– Ладно, Роланд, давай, – подавив вздох, сказала Матильда. – Заводи свою песнь.

И он рассказал ей то, что она и так уже поняла: ну да, актер. Сыграл небольшую роль в одной мыльной опере, второстепенную, но сквозную, и она себя окупила.

– «Звезды в твоих глазах», слышали о такой? – Он с надеждой посмотрел на нее и скорчил гримаску. – Понятно. Вряд ли мыльные оперы – ваш конек. Да и не мой тоже. Халтура! Но мне дали роль сразу, как только я переехал в город. Пятнадцать лет назад, буквально на первом же кастинге, на который я заявился. И это хорошие деньги. И я могу играть в театре летом, когда нет съемок. – Он пожал плечами. – Я не суперзвезда, нет, но я занят все время. Думаю, это в некотором роде успех.

– Не трудись доказывать мне, как это здорово, добыть хлебную роль, – сказала Матильда, чувствуя себя беспутной изменщицей. – Лотто, когда был актером, ни одной такой роли не получил. Его страшно терзало, что все эти годы он не мог стабильно приносить в дом хоть что-то. Я пахала как лошадь, а он зарабатывал от силы семь тысяч в год, пока не начал писать.

– И слава богу, что он начал писать! – кивнул Ланд и рассказал, что на свой день рождения каждый год берет отгул, чтобы поехать на пляж и там почитать «Источники». – Так и не дождался, чтобы его во всю мощь оценили, а ведь он гений.

– Вот он бы с тобой согласился, – сухо сказала Матильда.

– Но мне это в нем нравится. Его высокое самомнение, – сказал Ланд.

– И мне нравилось, – сказала Матильда.

Облака в небе стали как ежевичный джем; с севера донесся дальний раскат грома. Сколько всего можно было бы переделать сейчас вместо того, чтобы сидеть здесь, и все это сгущалось в прохладных тенях дома у нее за спиной, выглядывало из окон. Но ее словно приклеило к стулу.

Ей нравился этот мальчик, нравился невероятно, больше всех, кто попался ей на пути с тех пор, как не стало Лотто. Прямо хоть раскрой рот и съешь, такой славный; что-то в нем непринужденное, нежное, что всегда привлекало ее в мужественных мужчинах.

– По правде говоря, с вами мне хотелось увидеться почти так же сильно, как с ним, – сказал Ланд.

– Почему? – спросила она, покраснев. Флиртовала? Почему ж нет?

– Вы – нерассказанная история. Тайна.

– Да какая там тайна!

– Женщина, которую он выбрал, чтобы прожить с ней жизнь, – сказал Ланд. – Вот в нем тайны нет. Осталось сто тыщ интервью, и пьесы все-таки позволяют заглянуть внутрь. А вы вечно в тени, прячетесь там. Вы, вот кто мне интересен.

Они молча сидели на крыльце, обливаясь потом, и совсем не скоро Матильда ему ответила:

– Нет во мне ничего интересного.

Хотя знала прекрасно: еще как есть.

– Не умеете врать, – сказал он.

А она смотрела на него и представляла, каков он в постели, эти точеные пальцы с ухоженными ногтями, эта шея с заметными жилами, эта сильная челюсть, это красивое тело, что сейчас под одеждой, это выразительное лицо… он точно очень хорош.

– Пошли в дом, – сказала она и встала.

Он удивленно сморгнул. Затем встал, распахнул дверь, пропуская ее вперед и прошел следом.

Он был внимателен, нежен там, где следовало быть нежным, и сильным в ее объятиях. Но чего-то недоставало. И не в том было дело, что она так уж старше его; по ее прикидкам, лет на десять. Ну, максимум на пятнадцать. И не в том, что он совсем был чужак. В самом деле, все они чужаки, все, кого она пустила в свою постель за эти полгода. В них-то отсутствие всякого прошлого ее и устраивало.

Но сейчас, в ванной, она смотрела на его лицо с высокими скулами, на руку, прихватившую ее короткие волосы, на другую, у нее на плече, и хотя ощущение было чудесное, сосредоточиться на происходящем она не могла.

– Я больше не продержусь, – сказал он, весь блестящий от пота.

– И не надо, – сказала она, и он, как джентльмен, отстранился и застонал, и по ее спине, чуть выше копчика, разлилось тепло.

– Мило, – сказала она. – Супер-секси порно-ход.

Он рассмеялся и промокнул ее теплой мочалкой.

За окном кусты у реки пригибались под порывами ветра и редкими сильными каплями начавшегося дождя.

– Прости, – сказал он. – Я не знал, что еще сделать. Не хотел, понимаешь ли, взять тебя так, будто мы сто лет как женаты.

Она встала и потянулась руками вверх.

– Не волнуйся на этот счет, – сказала она. – Я уже старая.

– Это не так, – сказал он.

– Ну тогда ладно, скажу. Я бесплодна, – призналась она как-то вопреки собственной воле.

Он кивнул, ненадолго ушел в себя, а затем внезапно спросил:

– Так вот почему у вас не было детей? – Покраснел, скрестил руки на груди и повинился: – Прости. Это было невежливо. Просто до меня не доходит, почему вы с ним так поступили. То есть не завели детей.

– Вот потому, – сказала она.

– Что-то медицинское? – спросил он. – Я понимаю, что лезу не в свое дело. Не отвечай, если это злит.

– Меня стерилизовали, когда я была моложе. – Он подчеркнуто промолчал, и она пояснила: – Лотто не знал. Он думал, я просто бесплодна. Ему казалось благородным страдать молча.

Зачем она делится с этим мальчиком? Затем, что ставок больше нет. Лотто больше нет. Секрет никого не ранит. К тому же мальчик ей нравится, и хотелось что-нибудь ему подарить; паломники, успевшие до него, разобрали почти все, что осталось. Впрочем, не исключено, что у мальчика есть какой-то скрытый мотив. Статья, книга, что-то свеженькое впрок к какому-то там юбилею. И тогда он напишет о сексе, о ливне, и в глазах читателя она предстанет отчаявшейся, или печальной, или печальной отчаянно. Все так и есть. Так что пускай.

– Но почему же ты не призналась ему? – спросил он. О, этот щенок, похоже, обиделся за ее мужа!

– Потому что мои гены никому в мире не нужны, – сказала она.

– А его? Его гены? – воскликнул Ланд. – Я имею в виду, ваш ребенок тоже мог стать гением!

Матильда надела банный халат, пригладила рукой ершик своих волос. Посмотрелась в зеркало, одобрила залитые румянцем щеки. Дождь все сильней барабанил по крыше; ей нравился этот звук, ощущение уюта от серого, истекающего дня за окном.

– Лотто был бы прекрасным отцом, – сказала она. – Но детям гениев гениями не стать.

– Это так, – кивнул Ланд.

Она коснулась его лица, и он вздрогнул, но затем склонился и прижался щекой к ее ладони. «Щеночек», – подумала она.

– Я хочу накормить тебя ужином, – сказала Матильда.

– С удовольствием поужинаю, – сказал он.

– А потом я хочу, чтобы ты еще разок меня трахнул, – сказала она.

– С удовольствием тебя трахну, – рассмеялся он.

На рассвете, когда она проснулась, в доме было тихо, и она поняла, что Ланд ушел.

Жаль. Я могла бы подержать его при себе еще какое-то время, подумала она. В качестве мальчика при бассейне. В качестве кардиотренажера. Божка ворчала за дверью, что ее выставили из спальни. Когда Матильда вышла, собака влетела внутрь и вспрыгнула на кровать.

На кухне кис в соку фруктовый салат. Он сварил кофе, который уже остыл. В синей миске, где медленно дозревали зеленые помидоры с грядки, милый мальчик оставил записку в конверте. Матильда держала ее там несколько недель, не открывала. Видя конверт, белый на красном и синем, она впервые с тех пор, как муж покинул ее, чувствовала, что в доме присутствует добрая и заботливая душа. Что-то горячее в ней начало остывать и, остывая, приотпустило.

Дай мне счастья, молило своего создателя чудище Франкенштейна, и я снова сделаюсь добродетелен.