Язык долго еще заживал после того, как она перевернула машину. Говорила Матильда мало. Язык болел, это правда, но молчание шло на пользу. Открыв рот, она выказывала презрение.

По ночам она выбиралась из дома и снимала мужчин. Врача, все еще в костюме хирурга, от него пахло йодом и ароматизированными сигаретами. Парня с автозаправки у магазина сети «Стюарт», с пушистыми усами и способностью качать часами, как одинокая буровая вышка на безводных равнинах Техаса. Мэра той деревушки, где Матильда и Лотто так счастливо жили; хозяина кегельбана; застенчивого разведенца, отличавшегося пристрастием к постельному белью в цветочек. Ковбоя в сапогах за четыреста долларов, как он с гордостью ей сообщил. Чернокожего джазмена-саксофониста, который приехал сыграть на свадьбе.

К тому времени она уже сделала себе имя, ни слова при этом не говоря. Директор школы; владелец охотничьего лагеря; фитнес-тренер с дельтовидными мышцами, похожими на ручные гранаты; полуизвестный поэт, с которым они с мужем встречались в Нью-Йорке и который явился, движимый стремлением совершить хадж и оплакать Лотто. Он сунул в нее три пальца, и она отметила холодок его обручального кольца.

И толстого лысеющего дядьку, водилу школьных автобусов, она подцепила. Тому только и хотелось, что обнять ее и поплакать.

– Фу, гадость, – стоя посреди мотельного номера все еще в лифчике, сказала она. В тот день она в бассейне сама себя обкорнала почти под корень, так что волосики стали бархатным ворсом. Пряди плавали по воде, как утопшие змеи. – Прекрати реветь, – сказала она.

– Не могу, – сказал он. – Прости.

– Да, вид плачевный, – сказала она.

– Ты такая красивая, – сказал он. – А мне так одиноко.

Она шлепнулась на край кровати. Покрывало было с рисунком из жизни джунглей.

– Можно я положу голову тебе на колени? – спросил он.

– Ну, если хочешь, – разрешила она.

Он улегся щекой на ее бедро. Пришлось опереться на руки, чтобы выдержать вес его головы. Волосы у него были тоненькие и пахли мылом без запаха, а кожа с этого ракурса казалась нежной, розовой и гладкой, как у поросенка.

– Моя жена умерла, – сказал он, щекоча губами ей ногу. – Шесть месяцев назад. Рак молочной железы.

– Мой муж умер четыре месяца назад, – сказала она. – Аневризма. – Пауза. – Я тебя обыграла.

Его ресницы задевали ей кожу, пока он это обдумывал.

– Значит, ты меня понимаешь? – спросил он.

– Понимаю, – сказала она. Мигающий светофор на той стороне улицы попеременно наполнял комнату красным и тьмой, красным и тьмой. – Как ты справляешься? – спросила она.

– Соседки с кастрюльками. Дети звонят каждый день. Взялся мастерить воздушных змеев. Все так глупо…

– А у меня нет детей, – сказала она.

– Как жаль, – сказал он.

– Только не мне. Это было лучшее из решений за всю мою жизнь, – сказала она.

– И как ты справляешься? – спросил он.

– Вытрахиваю мозги отвратным мужикам.

– Ого! – Он рассмеялся. – И как, легче тебе?

– Ничуть.

– Тогда зачем же?

– Мой муж, – медленно выговорила она, – был вторым мужчиной, с которым я переспала. Я хранила ему верность двадцать четыре года. Я хочу знать, что я пропустила.

– И что же ты пропустила? – спросил он.

– Ничего. Все, абсолютно все, в сексе ужасны. За исключением моего мужа, – сказала она и подумала: «Ну, может, был сюрприз или два, но в основном это правда».

Он поднял к ней свое круглое, как луна, лицо. На коленях осталась розовая вмятина, влажная. Он с надеждой посмотрел на нее.

– Мне говорили, я отличный любовник, – сказал он.

Она натянула через голову платье, застегнула сапоги до колен.

– Все, приятель, ты упустил свой шанс, – сказала она.

– Да ладно тебе, – сказал он. – Я быстро.

– Боже всемогущий, – она взялась за дверную ручку.

И тогда он сказал, и в голосе его звучала досада:

– Что ж, утешайся блядством.

– Бедный ты, смурной человечек, – сказала она и вышла, не обернувшись.

Матильда ничем не могла заняться. От мелькающих кадров болела голова, книги оставляли по себе пустоту. Ей обрыдли привычные способы повествования, заезженные сюжетные ходы, все эти дебри интриг и толстые социальные романы. Хотелось чего-то погрязней, поострей, чего-то как взрыв бомбы.

Однажды, прилично выпив, она заснула, а когда проснулась, обнаружила, что лежит посреди ночи в холодной постели одна, без мужа. Именно в тот момент с экзистенциальной горечью она осознала, что муж ее нисколько не понимал.

Как-то так получилось, что вопреки своим взглядам и здравому смыслу она вышла в жены, а жены, как мы знаем, невидимы. Этакие полуночные брачные домовые. Дом в деревне, квартира в городе, налоги, собака – все это было ее заботой: он и понятия не имел, на что она тратит свое время. Это усугубилось бы появлением детей; слава Богу, следственно, что детей Бог им не дал.

Помимо всего этого, было и еще кое-что, касавшееся некоторых его пьес, по крайней мере их половины. По ночам она тихо прокрадывалась в кабинет и дорабатывала то, что он написал. [Не переписывала, нет: редактировала, шлифовала, оттачивала.] И, разумеется, она вела все дела, с ужасом представляя, сколько денег – по простодушию, лености, небрежению – он пустит на ветер, дай ему волю.

Однажды, в период предпросмотров «Дома в роще», когда складывалось полное ощущение, что спектакль на грани провала, она приехала в театр. Дело было к вечеру, за окном шел дождь, пахло кофе. Сидя в кабинете директора, она отчитывала юношу, помощника режиссера, ответственного за то, чтобы текст спектакля соответствовал тексту пьесы, отчитывала с таким тихим иезуитством, что у бедняги подкосились коленки и он рухнул на красную оттоманку, хоть так выдержать экзекуцию. Закончив, она сказала:

– Вы свободны.

Мальчик пробкой вылетел вон.

Она не знала, что Лотто видел всю сцену, тучей кроясь в тени коридора.

– Понятно, – мрачно протянул он. – Значит, когда режиссер просит кого-то из труппы зайти к тебе, это отнюдь не затем, чтобы мотивировать и ободрить. Я-то как раз всегда полагал, что для этого. Шоколадный батончик, кофе с молоком и возможность выплакаться в жилетку.

– Просто некоторым требуется совсем другой вид мотивации, – сказала она.

Она встала и потянулась шеей, в одну сторону и в другую.

– Если б сам не увидел, – сказал он, – ни за что б не поверил.

– Хочешь, чтобы я прекратила? – спросила она.

Но Матильда ни за что бы не прекратила. Иначе им прямой путь в богадельню. Нет, просто стала бы обделывать это потише, чтобы до него не дошло.

Он сделал шаг в кабинет и запер за собой дверь.

– Сказать правду, это меня завело. – Подошел ближе, подхватил, обернул себя Матильдиными ногами, развернулся и притиснул ее спиной к двери. – Воистину, я вижу ее в образе девы-валькирии, въезжающей на коне в круг, под громы и молнии, а потом вон из круга, с телом павшего воина, достойного Вальхаллы, поперек своего седла[27].

Он что, цитировал? Ей было все одно. Главное, его голос полнился восхищением. Она закрыла глаза.

– Ух ты, скакун, – сказала она.

Он заржал ей в ухо.

Да, имелась у нее часть души, в которую он был не допущен. Во-первых, она писала, и не только неведомо для него вторгаясь в его же рукописи, которые, как он, должно быть, считал, волшебным образом подчищались за ночь. Нет, она писала и свое собственное, чем не делилась тоже: тайные, острые штучки, отчасти проза, отчасти стихи. Публиковалась под псевдонимом. Затеяла она это в отчаянии, когда ей было почти сорок, а он упал и разбился, и стало казаться, что все рассыпается.

Было и еще кое-что, нечто гораздо худшее. Как раз в то время, когда она начала писать, она ушла от него. Он был по горло в своей работе. Она вернулась к нему, а он так и не понял, что она уходила.

Колонию художников она видела, когда привезла туда Лотто: там тебе приносят обед в плетеной корзинке и предоставляют отдельный каменный коттедж, а по вечерам при свечах ведут долгие многоумные разговоры. Райский уголок, ей-богу. Она держала его лицо в ладонях, двигаясь по нему на маленькой скрипучей кровати, но он перевернул ее, и когда, вздрогнув и тяжело дыша, уложил голову ей на спину, чтобы поймать дыхание, она почувствовала озноб. Прогнала смехом дурное предчувствие и уехала.

Несколько недель ей предстояло прожить вдвоем с Божкой в маленьком загородном доме. Настроение поначалу было оптимистичное. Ее бедному мужу выдалось такое тяжкое лето. Он сверзился с самолетного трапа, половина костей у него переломана. Он слишком много пил, слишком мало работал над новой пьесой, и ему было очень грустно столько месяцев не участвовать в полную силу во всех этих творческих мастерских, репетициях, постановках и вообще делах.

И хотя Матильда была счастлива заботиться о нем, счастлива тем, что он у нее под боком, и баловала его кексами, чаем со льдом, ваннами и многими прочими мелкими проявлениями любви, в день рождения Лотто она с радостью повезла его в захолустный оперный театр посреди коровьих пастбищ и всматривалась в его лицо, когда он, вытянув шею, пил все это до дна. Слезы блестели у него на глазах. В антракте она подметила их реактивный след, когда какая-то женщина подобралась к нему поздороваться, смущенная, раскрасневшаяся под лучами его славы. Лотто, тело переломано, а выражение лица такое светлое, такое восторженное. Слишком много времени прошло с тех пор, как он действовал во всю мощь. Он застоялся.

Так что она была совсем не против увезти его в тот серый ноябрь и несколько недель отдохнуть от постоянных забот. Затея состояла в том, что он будет работать над оперой с молодым композитором. С Лео Сеном.

Но в первую же неделю без Лотто ее жизнь, ее дом сделались такими пустыми! Она перестала готовить, на ужин ела тунца прямо из банки, целыми днями валяясь в постели, один за другим смотрела фильмы. Время шло незаметно. Становилось все холодней, все темней. Бывали дни, когда она вообще не зажигала света, просыпалась в восемь, когда солнце вставало над горизонтом, и засыпала в половине пятого, когда оно угасало. Чувствовала себя медведем в берлоге. Норвежским медведем.

Муж сначала звонил ежедневно, а потом раз в нескольких дней. В полусне ей снились пылкие кошмары о том, как Лотто сообщает ей, что больше она ему не нужна, что он уходит, что он любит другую женщину. Она судорожно воображала себе некую поэтессу, хрупкую и юную, но с коровьими, пригодными рожать бедрами, девушку, саму по себе признанную творческой особью, которой Матильде уже не стать. Он с ней разведется и поселится со своей шелестящей пассией в городской квартире, обжираясь сексом, собирая гостей и рожая деток, несметное число деток, каждый младенчик – его копия в миниатюре. Поэтессу она представила себе почти что вживую.

До того было одиноко! Она задыхалась от одиночества.

Она звонила ему и звонила, а он не брал трубку. И сам звонил еще реже, чем раньше; в последнюю неделю всего один раз. И при этом не дразнил ее сексом, не заводил разговоров на грани фола, что было крайне нехарактерно для Лотто, впору подумать, что его там кастрировали.

Он пропустил День благодарения, хотя у них были планы созвать за город друзей и родню; ей пришлось отменить вечеринку. Заварной крем с тыквенного пирога, который испекла накануне, она съела, а корж выбросила в окно енотам. Он сказал, что продлил пребывание там до середины декабря. Она сказала что-то резкое и повесила трубку. Он три раза звонил, она не отозвалась. Решила, что сделает это на четвертый. Но он, хотя Матильда ждала, больше не позвонил.

В телефонном общении ее голос вихлял и дрожал. Голос Лотто звучал отстраненно. Но когда он упоминал Лео, под словами его бился пульс, некий трепет. И внезапно она ощутила вкус его страстного увлечения, что оставило горечь на изнанке ее языка.

Лео Сен приснился Матильде. Что он молод, она знала из нескольких биографий, которые нашла в сети. И хотя Лотто был абсолютным натуралом – об этом говорила ежедневная жадная потребность в его руках, – ее мужа всегда привлекал сильней внутренний блеск человека, а не его тело. И вечно томила неутолимая жажда красоты. Речи быть не могло, чтобы тело Лео Сена украло у Матильды ее мужа; речь могла быть о том, что благодаря своему гению Лео займет ее место в сердце Лотто. Это было еще хуже. Во сне они сидели за столом, Матильда и Лео, и на столе стоял огромный розовый торт, и, хотя Матильда была голодна, Лео ел торт, аккуратно, кусок за кусочком, а ей приходилось смотреть, как он ест, застенчиво улыбаясь, пока торт не закончился.

Долго-долго сидела она за кухонным столом, и с каждой минутой ее гнев набирался силы, затем мрака, а затем и объема.

– Я ему покажу! – сказала она вслух Божке.

Та печально вильнула хвостом. Псина тоже скучала по Лотто.

Десять минут ушло на то, чтобы обо всем со всеми договориться, еще двадцать – на то, чтобы собрать вещи, свои и собачьи. Она поехала меж вишневых деревьев, намеренно не глядя на маленький белый дом в зеркале заднего вида. Божка затряслась, когда она сдала ее в питомник на передержку. Сама Матильда тряслась всю дорогу до аэропорта, в самолете приняла две таблетки снотворного, перестала трястись и продрыхла до самого Таиланда, где очнулась с дурной головой и обострившейся инфекцией мочевыводящих путей, потому что терпела все время, пока спала.

Выйдя из аэропорта во влажный воздух, в людскую суету, на ветер, отдающий тропической вонью, она почувствовала, что ноги ее не держат.

Мимо проносился Бангкок, розовый и золотой, тьмы людей под уличными фонарями. Гирлянды праздничных огоньков змеились по деревьям, знак приветствия туристам. Матильдина кожа алкала влажного ветра, который приносил то гниль болотного тростника, то дух эвкалипта. Она была слишком перебудоражена, чтобы заснуть, а отель оказался слишком гигиеничным, поэтому она побрела снова в ночь. Согбенная женщина мела тротуар прутяным веником, поверх каменной ограды мостилась крыса. Язык жаждал горечи джина с тоником; она пошла на музыку, и та привела ее под портик в клуб, на излете ночи безлюдный. Зал был многоярусный, с балкончиками, как театр; сцена приготовлена к выступлению музыкантов.

Барменша, подавая напиток, похлопала Матильду по руке: вспышка тепла на коже, затем холод бокала, и Матильде захотелось коснуться густых черных ресниц этой женщины. Кто-то уселся рядом, американец, выпирающий из своей футболки, по голове пушок, как у спелого персика. Под боком у него приткнулась пухленькая, смеющаяся тайка. Его голос сочился интимностью; он свое уже взял. Матильде захотелось схватить его слова, скомкать их в кулаке и затолкать ему в глотку. Вместо этого она ушла, разыскала свой отель и до рассвета пролежала без сна.

Утром она обнаружила, что плывет на лодке к островам Пхи-Пхи, а на губах у нее соленый привкус от ветра. У нее было собственное бунгало. Она заплатила за месяц, представляя, как Лотто возвращается в пустой дом без собаки, обыскивает все комнаты, ищет ее, никого не находит, и в сердце его зарождается ужас. Ее кто-то похитил? Неужто сбежала с цирком? Ведь она такую покладистость проявляла, когда дело касалось Лотто, такую гибкость, вполне могла бы стать акробаткой.

Бунгало внутри все было белое и обставлено резным деревом; на столе красная ваза с полированными диковинными фруктами, а на кровати полотенце, сложенное в форме слона. Она открыла застекленную дверь, за которой слышалось море и крики детей на пляже, стащила с кровати стеганое одеяло, не желая рядом с собой микробов, принесенных чужими людьми, улеглась на спину, закрыла глаза и почувствовала, как соскабливается опустошение.

Когда она проснулась, было время ужина, и опустошение вернулось, острозубое, прогрызло в ней дырку. Она плакала перед зеркалом, надевая платье, водя по губам помадой, так наплакалась, что не смогла накрасить глаза. За столом она сидела одна, среди цветов и сверкающих столовых приборов, а добрые люди заботливо обслуживали ее и усадили лицом к морю, чтобы она и дальше могла реветь спокойно. Она поела чуток, выпила целую бутылку вина и пошла в свое бунгало, ступая по песку босыми ногами.

Единственный раз вышла на пляж в белом бикини, которое висело мешком, так она исхудала. Официанты, заметив, что из-под солнцезащитных очков сочатся слезы, не дожидаясь просьб, принесли ей холодные стаканы с фруктовым соком. Она пеклась на солнце, пока кожа на плечах не пошла волдырями.

Назавтра, проснувшись утром, увидела в окне слона с маленькой девочкой на спине, который важно ступал по пляжу на поводу у стройной молодой женщины, одетой в саронг. Ночью гнев напал на печаль и прогнал ее прочь. Тело Матильды ныло от вчерашнего солнца. Она села и в зеркале напротив кровати увидела себя – красную, острую, как молния, и решительную.

Это была та Матильда, к которой она привыкла, та, что никогда не отказывалась от борьбы. Войну она вела тихую, подпольную, но воином была всегда. Ту поэтессу она сама же и выдумала, пришлось ей себе сказать; а тощий музыкант Лео ей вообще не противник, потому что он мальчик, и что он вообще может? Ну конечно, она победит. С чего ей вздумалось убегать?

Через два дня после того, как она прилетела, ее самолет оторвался от земли, и она снова была в воздухе. Шесть дней она провела, плавясь изнутри. В питомнике ей вернули Божку, и собака так рада была ее видеть, что пыталась ввинтиться носом в Матильдин живот.

Они вернулись в холодный дом, провонявший мусором, который Матильда не потрудилась вынести перед отъездом. Сунула чемодан в кладовку наверху, разберет его позже, и уселась за кухонный стол с чашкой чая, выстроить стратегический план. Проблема состояла не в том, что следует сделать, чтобы вернуть себе Лотто. Проблема состояла в том, чего делать не следует. Слишком много вариантов, слишком много возможностей.

Несколько мгновений спустя она услышала, как подъезжает машина. Потом звук шагов по гравию, неровных, с запинкой.

В дверях возник муж.

Не подав виду, что замечает его, она вгляделась, будто сквозь огромное расстояние. Похудел, подобрался. Вроде как обточился. И в лице у него нечто такое, что она глаза опустила, только бы не видеть.

Он втянул носом воздух, и, чтобы помешать ему заговорить о том, что в доме воняет мусором и холод собачий – это могло бы сломать настрой, сделать возвращение невозможным, – она пересекла кухню и прижалась губами к его губам. Их вкус, после долгого перерыва, показался странным, а текстура – резиновой. Шок неузнавания. Он шевельнулся, будто сейчас пригнется. Собрался было что-то сказать, но она с силой придавила ему рот. Да и руку бы в рот засунула, если б могла, не дать словам вырваться. Он понял. Улыбнулся, бросил сумку, притиснул Матильду спиной к стене. Огромное его тело на ней. Собака заскулила у ног. Жестко толкая в бедра, жена погнала его перед собой через холл, вверх по лестнице.

В спальне она пихнула его изо всех сил, и он нескладно шлепнулся на кровать, зашипев от застарелой боли в переломанном левом боку. Поднял глаза на нее, и лицо его выразило недоумение, и снова попытался заговорить, но теперь она запечатала ему рот ладошкой, помотала головой и, скинув с себя туфли и брюки, принялась расстегивать его рубашку и брюки. О, эти трусы-боксеры с надорванной резинкой, они ранили ей сердце. И ребра читались на бледной груди. Это было тело человека, испытавшего огромные тяготы. Она достала из шкафа четыре его галстука, оставшиеся с детства, с подготовительной школы, которые он теперь редко носил. Он рассмеялся, когда она принялась привязывать его за запястья к каркасу кровати, хотя ей совсем не нравилось это делать. Отвратно было у нее на душе, чертовски погано. Еще одним галстуком, третьим, она завязала ему глаза. Он странно ойкнул, и тогда четвертым она перетянула ему рот, как кляпом, причем излишне туго, синий шелк врезался в щеки.

Потом Матильда долго висла над ним, ощущая свое могущество. Блузку она с себя не сняла, чтобы скрыть солнечный ожог, шелушение кожи; состояние лица объяснит потом долгой велосипедной поездкой. Погладила самый его кончик собой, своим лобком, нежно и как придется. Он отзывался на каждое прикосновение, низведенный сейчас только к этому длинному телу, предвкушающему, лишенному глаз, лишенному языка. Когда он задышал тяжело под своим кляпом, она ахнулась на него резко, наделась, не заботясь о том, вдруг ему больно. Думая – о чем? О ножницах в ткани. Так давно они этим не занимались, что теперь оно стало как внове. Туго натянутый живот под нею как хрусткая карамельная корочка на крем-брюле. От напряжения его лицо покраснело; он, как рыба, разевал рот, пытаясь его высвободить, а она впилась ногтями ему в бока, и выступили кровавые полумесяцы. Его спина выгнулась дугой на матрасе. Синие вены на шее вздулись.

Он кончил первым, и поэтому она не смогла. Да и неважно. Что-то она нащупала в темноте, нащупала и как-то себе вернула. Она думала о словах, которые не дала ему произнести, которых накопилось в нем множество, столько, что возник перегруз. И хотя повязку с глаз она ему сняла и руки отвязала, расцеловав фиолетовые запястья, кляп все-таки оставила. И во взгляде его сейчас на нее, над овальным слюнявым пятном по шелку, таился вопрос. Она наклонилась и поцеловала его между бровей. Он приобнял ее за талию, и она подождала, подождала и убедилась, что он не станет ничего говорить о том, через что прошел, и тогда развязала последний галстук, заткнувший ему рот. Привстав, он поцеловал ей пульсирующую жилку под подбородком. О, как ей не хватало его тепла! И всей гаммы запахов его тела. Он не стал нарушать тишину. Поднялся и пошел в ванную принимать душ, а она спустилась в кухню сварить спагетти. Spagetti alla puttaneska. Как у путаны. От подъеба не удержаться.

Когда и он спустился, то показал ей царапины, которыми она избороздила ему бока. «Не женщина, а дикая кошка», – сказал он, и в том, как он смотрел на нее сейчас, была легкая грусть.

Казалось бы, это должно было стать концом; но нет.

Матильда продолжила гуглить Лео Сена. И когда, за неделю до Рождества, на экране появилась ужасная новость о том, что юноша утонул в холодных океанических водах, она сначала оцепенела. А затем в груди вспыхнула радость победы, горячая и до того отвратительная, что она отвела взгляд, не вынесла собственного лица, отражавшегося в экране компьютера.

Лотто сидел наверху, по уши в своей новой пьесе, а Матильда пошла в «Стюарт» и купила газету. Попридержала ее до утра в канун Рождества и тогда только выложила у зеркала рядом со входной дверью, где, как она знала, Лотто будет ждать Рэйчел, ее жену и детей. Он любил праздники, потому что они отвечали его пылкой и веселой природе; будет нетерпеливо смотреть в окно на дорогу и, конечно, заметит газету. Тогда узнает то, что знает она.

Она услышала, как он насвистывает, и вышла из спальни на верхнюю площадку лестницы, проследить. Он поулыбался своему отражению в зеркале, проверил, как выглядит в профиль, и его рука случайно легла на газету. Вгляделся внимательней и начал читать. Побледнел и схватился за стол, будто вот-вот упадет.

Распахнулась задняя дверь, Рэйчел и Элизабет, препираясь, вошли в кухню, дети радостно зачирикали, а собака завизжала от счастья, увидев их.

Приберегла же Матильда газету как раз на этот момент, потому что знала: при людях Лотто устраивать сцен не будет, не станет усугублять ситуацию, обговаривая ее вслух, и если не выскажется немедленно, то больше эту тему он не поднимет.

Он глянул в зеркало и увидел, что жена на лестнице у него за спиной.

Она смотрела на него, на то, как он на нее смотрит. По физиономии его пробежало, что он вот прямо сейчас что-то новое понял, но сразу исчезло; проблеск того, что крылось в жене, его напугал. Видеть, как этот бутон развернется, он не хотел.

Она ступила на лестницу, сделала шаг вниз и выкрикнула:

– Счастливого Рождества!

Начисто вымытая, пахнущая сосной, она спускалась. Безгрешная, как дитя. Невесомая, словно воздух.

Welch Dunkel hier! – поет Флорестан в «Фиделио» Бетховена, опере про супружество. Большинство опер, это правда, посвящены браку. Но мало какой брак можно приравнять к оперным.

«Как тут темно!» – вот что поет Флорестан.

В тот Новый год она раз в жизни поверила в Бога. [Ха!]

Рэйчел, Элизабет и дети все еще спали наверху, в комнате для гостей. Матильда испекла сконы и сделала фриттату. Вся ее жизнь была бесконечным приемом гостей.

Она включила телевизор. Суматоха в черно-золотых тонах, ночной пожар. Кадры: укрытые простынями тела, аккуратные, как палатки на равнине; здание с арочными окнами, обугленное, без крыши. Чье-то видео с мобильного телефона, снятое прямо перед пожаром: музыканты на сцене выкрикивают, сколько секунд осталось до Нового года, бенгальские огни изрыгают пламя, люди в зале радостно вопят и смеются. И сразу прямой эфир: улица, люди, кому помогают добраться до машин скорой помощи, кто лежит на земле. Ожоги, кожа обугленная и розовая. Мысль о мясе неотвратима. К горлу подкатывает тошнота. Это место она узнала, ведь она была там всего несколько ночей назад. Давка перед запертыми дверьми, удушливый дым, крики. Эта сочная девушка рядом с толстяком-американцем на барном стуле. Официантка с пышными ресницами, прикосновение ее прохладной руки… Услышав, что Рэйчел спускается по лестнице, Матильда выключила телевизор и побыстрей вышла с Божкой на задний двор, отдышаться на холоде, собраться с силами.

За ужином Рэйчел и Элизабет объявили, что Элизабет снова беременна.

В тот вечер, когда Матильда, лежа в постели, безутешно рыдала, исполненная благодарности, вины и ужаса перед тем, что ей выпало избежать, Лотто решил, это она от того, что его сестра так богата потомством, а они так ужасно, несправедливо бедны. Потом он тоже поплакал, уткнувшись в ее волосы. И расстояние между ними сошло на нет, они снова сделались одним целым.