Однажды девочка, которой она когда-то была, маленькая Орели, обнаружила, что в руке у нее синий чемодан, а волосы туго зачесаны назад. Ей, должно быть, было пять или шесть лет.

– Ты поедешь к своей бабушке в Париж, – сказала ее высокая бабушка-бретонка.

С парижской бабушкой всегда связывалось что-то странное, что-то смущающее; ее дочка, мать Орели, никогда о ней не рассказывала; они редко созванивались по телефону. Орели ни разу ее не видела. Эта бабушка в день ее именин не присылала нарядных посылок.

Они стояли в проходе вагона. Бретонская бабушка сдвинула брови так, что ее хмурость слилась с ее вторым подбородком.

– Мать твоей матери – единственная из всей родни, кто согласился принять тебя, – сказала она.

– Мне все равно, – ответила Орели.

– Еще бы тебе не все равно, – отозвалась бабушка.

Она дала Орели пакет с бутербродами и яйцами вкрутую, банку теплого молока, два слоеных пирожка с яблоком, chaussons aux pommes, и приколола записку к ее пальто. «И не вздумай встать с этого места», – сказала она, колко поцеловала в щеку, промокнула красные ободья глаз накрахмаленным носовым платком и ушла.

Поезд прогудел. Все, что Орели знала о мире, ушло у нее из-под ног. Деревня: черно-белые коровы, куры, огромная готическая церковь, пекарня. Когда поезд набрал скорость, она увидела то, что искала. Вон там. Вспышка. Белый хэтчбек припаркован под тисом. О, ее мать стоит, скрестив на груди руки, бледная, в темно-синем платье, на голове [да, волосы белокурые] шарф, она смотрит на поезд. Губы – красная полоска на белом. Платье и волосы вспенились на ветру, поднятым поездом. Что она чувствует, по лицу не понять. А потом мать осталась позади.

Напротив Орели сидел дядечка, который пристально смотрел на нее. У него была бледная сальная кожа и отечные мешки под глазами. Она зажмурилась, чтобы избавиться от него, но каждый раз, когда взглядывала, он все смотрел и смотрел. И тут осознание ужасного охватило ее. Она попыталась пересилить его, стиснув ноги, но без толку. Двумя руками схватилась, чтобы мочу удержать.

Мужчина наклонился вперед.

– Девочка, – сказал он, – давай я проведу тебя в туалет.

– Нет, – сказала она.

Он протянул руку, чтобы дотронуться до нее, и она взвизгнула, а толстая женщина с собакой на коленях в другом углу открыла глаза и гневно уставилась на них.

– Тише, – прорычала она.

– Пойдем в туалет, – сказал мужчина. Зубы у него были мелкие, и их было много.

– Нет, – сказала Орели и дала себе волю.

Моча между ног оказалась приятно горячей. Мужчина сказал: «Фу!» – и ушел из вагона, а моча стала постепенно остывать. Несколько часов, пока поезд, покачиваясь, катил на восток, толстая женщина во сне растекалась, подобно желе, а собачка у нее на коленях сладострастно принюхивалась, словно пробуя воздух на вкус.

И вдруг оказалось, что они уже на вокзале.

Перед ней стояла бабушка. Она была такая же хорошенькая, как мать, со щеками, как яблочки, и густыми бровями, хотя в этой версии вокруг глаз имелись морщинки. Она поражала. Одежда ее была роскошна и в то же время потрепана. Она благоухала духами, а изящные руки наводили на мысль о карандашиках, убранных в мягкий замшевый футляр. Бабушка наклонилась, взяла пакет и заглянула внутрь.

– Ах! Добрая крестьянская еда! – сказала она. У нее не хватало нижнего резца, что придавало ее улыбке пикантность. – Мы сегодня славно поужинаем!

Орели поднялась со своего места, и стало видно, что колени у нее мокрые. На лице бабушки, будто его задернули шторкой на роликах, отразился отказ это видеть.

– Пойдем, – беззаботно сказала она.

Орели взяла свой чемодан и последовала за ней. Подсохшая моча с каждым шагом царапала кожу.

По дороге домой они купили одну колбаску у мясника, который, судя по его виду, молча кипел от злости. Бабушка забрала чемодан и дала девочке белый бумажный сверток. К тому времени, как они подошли к тяжелой синей двери, ее руки перепачкались липким красным жиром.

Бабушкина квартирка была скромной, но чистенькой. Голые деревянные полы, выскобленные, как шкура. На стенах когда-то висели картины, от них на бледных обоях с рисунком из страстоцветов остались темные тени. Внутри было не теплей, чем на улице, просто не так ветрено. Заметив, что девочка дрожит, бабушка сказала: «Отопление стоит денег», – и заставила ее попрыгать пятьдесят раз, чтобы согреться. «Прыгать бесплатно!» – сказала она. С нижнего этажа затарабанили, наверно, ручкой метлы.

Они поели. Орели показали ее место: кладовка, на полу сложенное вдвойне стеганое одеяло, которое будет служить матрасом, под низко висящим пологом из бабушкиной одежды, терпко пахнущей ее кожей.

– Потом я тебя отошлю в чулан, а пока можешь спать на моей кровати, – сказала бабушка, и под ее присмотром Орели прочитала молитву на ночь.

Девочка притворялась спящей, пока бабушка тщательно мылась, чистила зубы пищевой содой, красилась и душилась. Она ушла. Орели рассматривала изгибы лампочки под потолком. Проснулась она от того, что ее переносили в чулан. Дверь плотно закрыли. Из спальни доносились голоса, мужской и ее бабушки, – и скрип кровати.

На следующий день было решено, что она все время будет оставаться в чулане, ей выдали старые книжки про приключения Тинтина, которые мама читала в детстве, и фонарик. Со временем она стала узнавать три мужских голоса: один – густой, будто обмазанный жиром, как паштет, другой – хихикающий, а в третьем перекатывались камни.

Скоропортящиеся продукты бабушка хранила на подоконнике, где до них иногда добирались голуби или крысы. Мужчины приходили и уходили. Орели мечтала о приключениях в дальних странах, о которых узнала из комиксов про Тинтина, не обращала внимания на шум за стеной и в конце концов засыпала. Потом она пошла в школу, где ей очень по сердцу пришлись аккуратность, ручки в пеналах, миллиметровка и правописание. Ей нравились goûters, полдники в школе, печенья-мадленки с шоколадной начинкой и молоко в пакетиках. Ей нравилась крикливость других детей, она с восторгом наблюдала за ними. Так продолжалось около шести лет.

Весной, после своего одиннадцатого дня рождения, Орели вернулась домой и обнаружила, что бабушка в дезабилье лежит на своей кровати. Лежит окостенелая, и кожа у нее ледяная. Язык наружу. На шее пятна, может, от поцелуев. [Нет.] Два ногтя сорваны, а кончики пальцев – в крови.

Орели медленно спустилась по лестнице. В квартире консьержки никого не было. Орели пошла по улице и тряслась в овощной лавке на углу, пока зеленщик взвешивал спаржу для дамы в меховой шляпке. Он всегда был добр к Орели, зимой угощал ее апельсинами. Когда они остались одни, он наклонился к ней, улыбаясь. Она прошептала, что видела, и лицо у него окаменело. Он сорвался с места и побежал.

Позже она оказалась в самолете над Атлантикой. Внизу плыли перистые облака. Вода собиралась складками и разглаживалась. У незнакомца, сидевшего рядом с ней, были бицепсы, как подушки, и ласковая рука, которая снова и снова гладила по волосам, пока Орели не заснула. А когда проснулась, то оказалась в новой стране.

Преподаватели французского в Вассаре удивлялись:

– У вас совсем нет акцента, – говорили они.

– Ну что ж, – беззаботно отвечала она. – Наверное, в прошлой жизни я была маленькой француженкой.

В этой жизни она была американкой и говорила, как американка. Родной язык лежал под спудом. Но так же, как корни выталкивают камни из мостовой, ее французский подергивал рябью ее английский. То, как она произнесла «форте», сказав:

– Умение поставить на рельсы твою жизнь, Лотто, – это мое форте́.

В ее устах это прозвучало и сильно, и женственно. Но Лотто с любопытством на нее посмотрел и произнес, как следует по-американски:

– Ты имеешь в виду «фо́рте»?

«Фо́рте»! Какая нелепица!

– Ну конечно, – сказала она.

Или эти faux amis, ложные друзья переводчика. Actually, «на самом деле», вместо currently, «на данный момент». Или аbuse —«злоупотребление», вместо mislead — «обман».

– Мне дышать нечем, – сказала она в фойе в день премьеры, когда толпа волокла Лотто, – в таком изобилии.

Она имела в виду толчею, но, если подумать, другое словцо, affluence, тоже годилось.

Несмотря на беглую речь, она могла недослышать и неверно истолковать. Так, всю свою сознательную жизнь считала, что важные вещи – завещания, свидетельства о рождении, паспорта, единственную оставшуюся от детства фотокарточку – люди хранят в банке в месте, которое называется «сейф-позитбокс». Надежный, предположительно, сейф, а позитивность утверждения еще предстоит доказать.