После смерти Лотто время умяло себя.

Салли поняла, что все попытки прорваться никчемны: Матильда не выходила из оцепенения. Силовое поле ярости было таким плотным, что внутрь не пролезть. Тогда Салли снова отправилась в Азию, в Японию на сей раз. Она сказала, что вернется через год, когда Матильда перестанет быть такой фурией.

– Я всегда буду фурией, – сказала Матильда.

Сухонькой коричневой лапкой Салли погладила ее по щеке и еле заметно улыбнулась.

Одна лишь сестра Лотто возвращалась снова и снова. Милая добрая Рэйчел, чистая сердцем.

– Вот тебе яблочный пирог, – говорила она. – Вот свежий хлеб. Вот букет хризантем. Вот моя дочь, возьми ее на руки, утешься.

Все остальные отстали, дали побыть одной. Дали ей время.

– Господи, кто бы подумал, что Матильда может быть такой стервой? – говорили обиженные друзья, вернувшись домой. – Такого и представить было нельзя при Лотто! Не поверите, что она нам сказала!

– В нее демон вселился, – говорили одни.

– Горе, – понимающе кивали другие, исполненные сочувствия.

И они договорились, негласно, между собой, что вернутся, когда она снова станет такой, как прежде, элегантной и улыбающейся. Приезжать перестали, но присылали подарки. Сэмюэл – бромелию в горшочках. Чолли – башни из бельгийского шоколада. Даника прислала своего личного массажиста, от которого Матильда избавилась, не заметив его. Эрни – ящик вина, а Ариэль – длинное черное платье из кашемира, в котором Матильда днями лежала, свернувшись клубком. Не странно ли, что мягкий подарок от прежнего босса оказался единственной вещью, которая ей пришлась.

Однажды поздно вечером Матильда оказалась на длинном отрезке прямой дороги. Катила она в первоклассном «мерседесе», который Лотто купил незадолго перед тем, как загнуться. Его мать умерла полугодом раньше, и они получили такое огромное наследство, что глупо стало ездить на пятнадцатилетней «хонде-сивик» с ненадежными подушками безопасности. Деньги Лотто интересовали, только когда речь шла о его собственном комфорте; в остальных случаях финансовые заботы он сваливал на других.

Вдавила в пол педаль газа. Чертовски отзывчивая машинка. Разогналась до восьмидесяти, девяноста пяти, ста десяти.

Выключила фары, и тьма окутала ее сном наяву.

Безлунная ночь. Автомобиль плыл, как рыба, стремительно и легко, не касаясь стен подводной пещеры. Долго, целую жизнь, плыл, а потом замер, подвис в мертвой тишине – и врезался в кульверт, водопропускную трубу, задел насыпь, перелетел через колючую проволоку ограды, перевернулся и шлепнулся на стадо спящих коров джерсийской породы.

Рот наполнился кровью. Матильда почти напрочь откусила себе язык. Да и ладно. Все равно она эти дни мало с кем говорит. Но в остальном ничего ей не сделалось, цела-невредима.

Глотая жар раскаленной меди, она выбралась из машины. Коровы отбрели в сторону и смотрели, что деется, из-за лип, высаженных в защиту от ветра. Но одна телка, рядом с машиной, так и не поднялась с колен. Подойдя ближе, Матильда увидела кровавый срез там, где полагалось быть шее.

Долго смотрела, как стекает на траву кровь. Помочь было нечем.

Нечем помочь, и что же теперь? Матильде сорок шесть лет. Она слишком молода, чтобы навсегда разорвать с любовью. Она полна сил. Привлекательна и желанна. И без пары теперь, навеки.

Женские судьбы, как их нам подают обычно, с этой не совпадают.

Женская судьба – это всегда про любовь, про то, как героиня сталкивается с героем и растворяется в нем. Незначительное отклонение от сюжета: и рада бы раствориться, да не выходит. Оставшись одна, терпя бедствие, она берет сюжет в свои руки: французский крысиный яд, колеса русского поезда. Даже самая благополучная, самая мягкосердечная из подобных историй есть всего лишь вариация того, что сказано выше. В популярном изложении, в эстетике буржуа, то бишь в стиле бужи, это обещание всем девушкам мира: будь добродетельна, и будет тебе любовь до гроба. До смешного древние тела в ванне, муж трясущимися руками намыливает иссохшие ягодицы жены, член выглядывает из пузырьков, как розовый перископ. Я тебя вижу! И долгие, прихрамывая, прогулки под платанами, и анекдоты, рассказываемые одним искоса взглядом, и слова достаточно. Муравейник, говорит он. Мартини! отвечает она, – и к ним летит терпкий дух старой шутки. Смех, прекрасные отголоски смеха. Затем они сонно ковыляют на ранний ужин. Вздремывая, рука об руку досматривают фильм. Их тела как узловатые палочки, обернутые в пергамент. Один укладывает другого на смертное ложе, дает выпить слишком большую дозу и сам умирает назавтра, весь – сердце, оставившее сей мир вместе с любимым дыханием. О, товарищество! О, любовь! О, финал! Простите ее, если она поверила, что все так и будет. К такому выводу ее привели превосходящие силы, с ними не совладать.

Все возрасты покорны! Все, что вам нужно, это… Супервеликолепная штука! Предайтесь ей!

Как кукурузу, втрамбованную в гусиные глотки, они лопали это дерьмо с тех пор, как повзрослели настолько, чтобы надеть платье из тюля.

Старые сказки гласят, что женщине нужен кто-то, кто замкнет цепь, чтобы ее свет вспыхнул на всю катушку.

[Опровержение последует. В сумрачные годы, когда ей перевалит за восемьдесят, далеко-далеко за горизонтом, одиноко сидя за чаем в своей лондонской столовой и разглядывая собственную руку, похожую на древнюю карту, она переведет взгляд на окно, в которое заглянет голубенький волнистый попугайчик, натурализованный житель этого ненатурального субтропического мира.

И внезапно, глядя на маленький голубой силуэт, она поймет, что главным содержанием ее жизни, по сути, была не любовь. Любовь в этой жизни случилась, да. Потрясающая любовь. Жар и волшебство. Лотто, ее муж. Спасибо, Господи, что он был. И все же – да! – определенно, общий итог ее жизни намного больше, чем сумма любви.]

Однако в тот момент, когда лунный свет скупо серебрил искореженный металл, коровью плоть и стекло, все ее ощущения свелись к прокушенному языку и крови. Горячему, с привкусом ржавчины току крови. И еще к растянутому, огромно и бесконечно, Что Же Теперь?