Страх охватил ее в столовой, за десертом, над яблочным пирогом; она ринулась в туалет и долго сидела там, оцепенев, на бумажной подложке поверх унитаза. Шли последние дни в колледже. Уже с месяц она замирала при мысли о том, какую пропасть открывает перед ней будущее. С рождения запертая то в одной, то в другой клетке, она скоро сможет свободно летать, – но устрашал весь этот простор.

Открылась дверь, и вошли две девчонки, толкуя про то, какой богач Ланселот Саттеруайт.

– Ну, ты знаешь, принц воды в бутылках, – сказала одна. – Его мать типа миллиардерша.

– Лотто? Правда? – сказала другая. – Черт! Я как-то переспала с ним на первом курсе. Эх, если б знать!

Девчонки рассмеялись, а потом первая сказала:

– И не говори. Ну, он редкий кобель. Думаю, я единственная девушка в долине Гудзона, кто не видел его причиндалов. Говорят, он ни с кем не спит дважды.

– Кроме Бриджет. Вот чего я понять не могу! Ведь она какая-то никакая. Я сама слышала, как она говорила, что они встречаются, и я подумала: что, правда? Я про то, что она – ну вылитая библиотекарша. Причем из детской библиотеки. И притом вечно будто только из-под дождя.

– Да, если Бриджет с Лотто, то один в один как рыба-прилипала с акулой.

Девчонки посмеялись и ушли, а Матильда подумала: «Ага!»

Спустила воду, вышла, вымыла руки. Критически оглядела себя в зеркале. Улыбнулась.

– Аллилуйя, – сказала она вслух Матильде в зеркале, и Матильда в зеркале повторила это своими прелестными губками, своим бледным угластым лицом.

В выходные, сославшись на выпускные экзамены, она отказалась от поездки в город. Нарядилась продуманно и в тот вечер увидела объект своей охоты на сцене. Он произвел впечатление: очень был хорош, гиперактивный Гамлет, со своей щенячьей энергией, пусть и несусветно высокий. Издали рубцы на его щеках было не различить, но главное, от него исходил таинственный золотистый свет, которого хватало на то, чтобы окатить весь зрительный зал целиком. Избитому, заезженному монологу он придал плотскую напряженность и новые смыслы.

– Такой конец достоин желаний жарких![26] – сказал он с пиратской улыбкой, и ей почудилось, что по всем сиденьям в зале разлился жгучий жар. Заманчивый, обещающий.

В свете ламп у прохода она прочла в программке его полное имя: Ланселот «Лотто» Саттеруайт – и нахмурилась. Надо же, Ланселот. Фигасе. Ладно. Она справится.

Вечеринка после спектакля проходила в бруталистского вида общежитии, где ей прежде бывать не случалось. Четыре года она не позволяла себе ни вечеринок, ни друзей. Не могла рисковать.

Пришла рано и стояла под портиком, прячась от дождя, покуривая. Высматривала Бриджет. Когда та с тремя угрюмого вида подругами просеменила под зонтиком, Матильда последовала за ними внутрь.

Отбить Бриджет у подруг труда не составило. Матильда всего лишь, упомянув экзамен по нейробиологии, предстоявший через несколько дней, спросила ее про ингибиторы обратного захвата серотонина, и девушки тут же слиняли, тогда как Бриджет пустилась в объяснения на полном серьезе. А потом Матильда подлила в стаканчик Бриджет водки, плеснув туда еще и фруктовой шипучки.

Бриджет льстило, что она говорит с Матильдой:

– Ну надо же! – восклицала она. – Ты ведь никогда, никогда никуда не ходишь! Все о тебе слышали, но никто ни разу слова с тобой не сказал. Ты в Вассаре прямо как белый кит. – Зарделась, добавила: – Самый изящный, самый красивый белый кит на свете… Ох, ну ты меня понимаешь! – И нервно отпила.

Матильда подлила ей еще, Бриджет выпила, Матильда еще подлила, Бриджет выпила, а потом ее вывернуло на общей лестнице, и люди, которые пытались пройти мимо, приговаривали: «Ффу!» И еще: «Боже мой, Бриджет!» И еще: «Гадость какая, выведите ее на улицу». Позвали подруг. Матильда сквозь перила верхней площадки отслеживала происходящее.

Бриджет, когда ее повели вон, и с Лотто столкнулась на лестнице. Он сказал: «Вот это да!» – и похлопал ее по плечу, а затем, перепрыгнув последние несколько ступенек, влился в толпу.

Матильда и это увидела со своего насеста.

Первая проблема решена. Легко.

Она постояла на улице под холодным дождем, прислушиваясь к шуму внутри, выкурила еще две сигаретки. Дала на разгон десять песен. Когда пошел хип-хоп «Солт-н-Пепа», поднялась по ступенькам в зал и окинула его взглядом.

Лотто стоял на подоконнике, пьяный, и что-то орал, и ее удивило, каким мускулистым оказалось это его тело. Набедренной повязкой ему служила гелевая маска для глаз. К голове эластичным бинтом примотана пустая бутылка из-под воды. Вид гаерский, никакого достоинства, но, черт возьми, как все соразмерно, не оторвать глаз! Лицо у него странное, как будто когда-то оно было красивым и теперь порой тоже казалось таким, но разве что издалека; и раньше, видя его только в одежде, она и вообразить не могла, до чего хорошо он сложен. Рассчитано все было до мелочей, но никакой расчет не предполагал, что у нее ноги подкосятся от накатившего вдруг желания немедля отдаться.

И она пожелала, чтобы он поднял глаза и увидел ее.

Он поднял глаза. Он увидел ее. Он застыл. Перестал приплясывать. Она почувствовала, как у нее волосы на затылке встают дыбом. Он спрыгнул и, падая, чуть не придавил какую-то бедную девочку, а сам поплыл сквозь толпу к Матильде. Он оказался выше ее. Она была шести футов ростом, на этих каблуках шесть футов три дюйма; мужчины выше встречались редко. Ей понравилось неожиданное ощущение того, что она меньше и уязвимей. Он коснулся ее руки. Опустился на одно колено и выкрикнул: «Выходи за меня замуж!» И она, не зная, что делать, рассмеялась, посмотрела на него сверху вниз и ответила: «Нет!»

В истории, которую он об этом рассказывал – на стольких вечеринках, на стольких ужинах, и она слушала его с этой своей улыбкой, склонив голову набок, тихонько посмеиваясь, – она отвечала ему: «Конечно!» И ни разу она его не поправила, ни разу. Пусть бы жил со своей иллюзией! Это делало его счастливым. Ей ведь нравилось делать его счастливым. «Конечно!» Это был домысел, замуж за него она выйдет лишь через две недели, но вреда от этого домысла было ноль.

Лотто превратил историю про их встречу в coup de foudre, в «любовь с первого взгляда», но он был прирожденным рассказчиком. Реальность он перестраивал в правду иного рода. Она-то знала, что, по сути, это был coup de foutre, «выстрел спермой». Их брак всегда был про секс. Ну, поначалу он был про другое и, конечно, будет о другом позже, но уже через несколько дней все свелось к сексу. Она держала оборону, не подпускала его, пока не выполнила свои прежние обязательства, и ожидание распалило обоих. Долгое время после того влечение брало верх над всеми другими заботами.

Даже тогда она знала, что нет на свете никакого «конечно». Уверенной ни в чем быть нельзя. Абсолютно ни в чем. Боги любят прикалываться над нами.

И все же, правда, на короткое время, ее охватило абсолютное счастье, и оно было, конечно, оно поглотило ее целиком. Пасмурный день в штате Мэн, каменистый берег океана. Она пребывала в радости, несмотря на мелкие незадачи, на укусы песчаных мошек, на холод, пробирающий до костей, на острый камень на пляже, который, как виноградину, рассек ей большой палец ноги, и пришлось, прихрамывая, вернуться в дом, который они позаимствовали на день свадьбы. Им было по двадцать два. Мир кишел возможностями. Прекрасней им уже не бывать. Согревая ладони о спину своего новенького мужа, она слышала, как ходят мускулы под его кожей. В позвоночник вонзилась ракушка. Она чувствовала, что поглощает его. Первая близость после брака. Удав заглотил олененка, мелькнула у нее мысль.

Если у него имелись тогда недостатки, она их не замечала; и, кто знает, возможно, ей и вправду достался образец совершенства.

Даже если мечтать о таком, сочинить его ни за что бы не вышло. Доверчивый, обаятельный, остроумный, верный. Богатый. Ланселот Саттеруайт; Лотто. В то утро они поженились. Спасибо песку, который набивался в самые невозможные места и причинял боль; доверять удовольствию в чистом виде она бы не стала.

Но первое супружеское соитие завершилось так быстро. Он засмеялся ей в ухо, она ему – в горло. Неважно. Их «я», прежде жившие врозь, аннулировались, исчезли. Она больше не одинока. Благодарность распирала ее. Он помог ей подняться, они поклонились, собирая свои одежды, а океан за дюной поаплодировал им. Все выходные она лучилась от радости.

И одного этого уик-энда должно бы хватить. Ей дали гораздо больше, чем она заслужила. Но она была жадной.

Яркое майское солнце светило им, когда они возвращались из своего тайного свадебного путешествия. Лотто, всегда переменчивый, как дитя, был за рулем. По радио прозвучала сентиментальная песенка, и у него потекли слезы. Она сделала первое, что пришло в голову, – положила голову ему на колени и выкопала Маленького Лотто, чтобы Большой Лотто перестал плакать. Проехавший мимо грузовик одобрительно просигналил.

В Покипси, когда он остановил машину у дома, в котором она снимала квартиру, Матильда сказала:

– Я хочу знать о тебе все. Я хочу побыстрее познакомиться с твоей мамой, тетей и сестрой. После выпуска давай слетаем во Флориду. Я хочу наесться твоей жизнью.

И сама посмеялась над тем, как истово это заявила. О, иметь мать, семью! Она так долго была одна. Даже позволила себе мечтать о доброй свекрови, которая будет брать ее с собой на спа-процедуры, шутить, присылать маленькие подарки с записочками: «Увидела это и подумала о тебе».

Однако что-то было не так. Помолчав секунду, Лотто взял в рот ее пальцы и проговорил:

– Матильда, любовь моя! У нас для этого впереди целая жизнь.

Окатило холодком. Что это? Он колеблется? Возможно, он уже стыдится ее. Перед глазами встал диптих Кранаха: Адам и Ева, удлиненные бедра, мелкие головы, большие озябшие ступни. Это правда, что даже в Эдеме змеи.

– У меня сегодня социология, – извиняющимся тоном сказал он. – Экзамен через шесть часов, нужно кое-что почитать, но сразу, как только сдам, принесу нам что-то поужинать. Я люблю тебя всей душой.

– Я тоже, – сказала она и хлопнула дверцей машины, пытаясь угомонить панику.

Матильда вошла в свою квартирку, которая будто усохла в размерах, насыщенная ее прошлой, скудной и серой, жизнью. Приняла горячую ванну и забралась под стеганое одеяло, чтобы вздремнуть. Она крепко спала, когда зазвонил телефон. Дурная, должно быть, весть. Только дурные вести названивают с таким упорством.

Она собралась с духом.

– Да, – сказала она.

– Ну, привет, – произнес мягкий, ласковый голос. – Вдруг выяснила, что ты моя дочь, а я ничегошеньки о тебе не знаю.

Не сразу, но Матильда сообразила, кто это.

– Миссис Саттеруайт! Так приятно наконец-то поговорить с вами.

Но голос не умолкал.

– Должна признаться, я поступила так, как поступила бы всякая любящая мать, и навела справки о том, кто ты и откуда ты родом. Результат оказался довольно-таки неожиданным. Ты очень миленькая, как мне и говорили. Я видела твои снимки, в частности те, что в каталоге бюстгальтеров, хотя мне твоя грудь кажется весьма скромной, и я удивляюсь человеку, который нанял тебя, чтобы ты ее демонстрировала. И честно скажу, прости, мне совсем не понравился тот разворот в журнале для подростков, где ты выглядишь как недоутопленный крысиный терьер, спаси тебя бог. Забавно, что люди платят за то, чтобы ты так выглядела на публике. Но некоторые из твоих снимков очень ничего. Ты хорошенькая. Ты подходишь моему Ланселоту, по крайней мере внешне.

– Спасибо, – настороженно отозвалась Матильда.

– Но ты не ходишь в церковь, и, честно скажу, это меня настораживает. Безбожница в нашей семье! – продолжила мать Лотто. – Вряд ли я это одобрю. Но куда хуже то, что я узнала о твоем дяде и о людях, с которыми он якшается. Сомнителен сверх всякой меры. По-настоящему человек виден, только когда ясно, кто у него в родственниках. Признаться, мне совсем не нравится то, что я узнала. И добавь к этому страх перед девицей, которая соблазняет такого доброго и доверчивого мальчика, как мой, и выскакивает за него замуж почти сразу после знакомства! Пойти на такое могла только очень опасная или очень расчетливая особа. Все это, вместе взятое, приводит меня к выводу, что нам с тобой будет трудно найти общий язык. По крайней мере, в этой жизни.

– Что ж, – сказала Матильда. – Похоже, Антуанетта, у нас сложатся стандартные отношения между свекровью и невесткой.

Они обе рассмеялись.

– Можешь называть меня миссис Саттеруайт, – сказала мать Лотто.

– Могу. Но, скорее всего, не буду, – сказала Матильда. – Как насчет «мама»?

– А ты крепкий орешек, верно? – хмыкнула Антуанетта. – Ну, у моего Ланселота такое доброе сердце, что женщина, на которой он женится, должна быть с хребтом. Сдается мне, впрочем, этой женщиной будешь не ты.

– Я уже эта женщина, – парировала Матильда. – Скажите лучше, я могу быть вам полезна? Чего вы хотите?

– Вопрос в том, моя девочка, чего хочешь ты. Полагаю, ты знаешь, что Ланселот – из семьи состоятельной. Ну еще б ты не знала! Потому ты и вышла-то за него. Вы прожили с ним всего две недели, и я ни за что не поверю, что ты успела по-настоящему полюбить моего славного мальчика, как бы ни был он достоин любви. Я отлично знаю своего сына и уверена в том, что он до сих пор не признался, что вам не видать ни пенни из моих денег, пока я дышу, а он женат на тебе. Мы обсудили это вчера утром, после того как вы сделали этот шаг и он позвонил мне похвастаться. Вы повели себя необдуманно. Как дети. Да вы, собственно, дети и есть. И теперь у вас нет ни гроша. Интересно, что ты сейчас чувствуешь? Уж прости, что разрушила твои планы.

У Матильды поневоле сбилось дыхание.

– Разумеется, из этого вытекает, что для тебя будет лучше расторгнуть брак, – продолжала Антуанетта. – Сто тысяч долларов твои, и покончим с этим.

– Ха! – выдохнула Матильда.

– Хорошо, дорогая, назови свою цену, я же не возражаю. В самом деле, скупиться сейчас не время. Только скажи, и все будет сделано. Только скажи, сколько нужно, чтобы ты смогла выстроить свою жизнь после учебы, и сегодня же днем все будет готово. Подпишешь кое-какие бумаги и просто уйдешь. Оставишь мою бедную детку в покое, дашь ему жить спокойно. Он перебесится, со временем подыщет себе хорошую, милую девушку и вернется домой, во Флориду, ко мне.

– Как интересно, – сказала Матильда. – А вы не слишком ли собственница для женщины, которая в целый год ни разу не собралась навестить сына?

– Ну, дорогая моя, почти год у тебя в животе растет ребенок, ты видишь в его лице и себя, и мужа, и, конечно же, становишься собственницей. Как тут не стать. Он моей крови. Я его создала. Когда-нибудь ты поймешь.

– Нет, – сказала Матильда.

– Пятьсот? Нет? Может, миллион? – соблазняла Антуанетта. – И всего-то за то, чтобы сойти с корабля. Получишь свои денежки – и бегом. С миллионом долларов ты вольна делать все, что захочешь. Путешествовать, познавать чужие культуры. Начать собственный бизнес. Вертеться вокруг богатых мужчин. Мир – это устрица, Матильда Йодер. Считай это первой песчинкой, из которой ты вырастишь жемчужину.

– Определенно, у вас талант к смешанным метафорам, – сказала Матильда. – В известном смысле это не может не восхищать.

– Из этой реплики я заключаю, что мы пришли к соглашению. Отличный выбор. Ты не глупа. Я позвоню своему адвокату, через пару часов посыльный принесет тебе документы.

– Класс, – тихонько проговорила Матильда. – Это будет так расчудесно!

– Да, дорогая. Разумно с твоей стороны согласиться на сделку. Деньги весьма приличные, это правда.

– Нет, – сказала Матильда. – Я имела в виду, что это будет так расчудесно – придумать сто способов держать вашего сына подальше от вас. Это будет наша маленькая игра. Вот смотрите. Всегда – в праздники, во все дни рождения, во времена вашего нездоровья – всегда будет происходить что-то срочное, и вашему сыну придется остаться со мной. Он будет со мной, а не с вами. Он выберет меня, а не вас. Пока вы не извинитесь, Мувва – Лотто называет вас Муввой, и я тоже буду так называть, – пока не принудите себя к вежливости, вы больше в глаза его не увидите.

Матильда аккуратно повесила трубку, отключила телефон и пошла во второй раз мыться: футболка сделалась прозрачной от пота.

Через несколько дней она получит первую из множества записок, которыми Антуанетта будет засыпать ее на протяжении многих лет, записку, испещренную восклицательными знаками. В ответ Матильда посылала фотографии, на которых они с Лотто улыбались друг другу: Лотто и Матильда у бассейна, Лотто и Матильда в Сан-Франциско, Матильда на руках у Лотто, переступающего порог каждого нового жилища, которое у них будет.

В тот вечер, когда Лотто вернулся, она ничего ему не сказала. Они посмотрели ситком. Вместе приняли душ. Позже, голые, поужинали пиццей кальцоне.