Хоронить Лотто пришли тысячи. Она знала, что его любят, и незнакомцы тоже. Но чтобы настолько сильно? Все эти неведомые ей люди стояли вдоль тротуара и причитали. О, великий драматург! О, певец буржуев и снобов! Она ехала во главе сверкающей вереницы черных лимузинов, как вожак стаи черных дроздов. Ее муж умел тронуть сердца людей и благодаря этому принадлежал и им тоже. Что-то от Ланселота Саттеруайта стало теперь их достоянием. Не ее, а их.

Как это негигиенично, поток слез и соплей. Слишком много людей дохнуло ей прямо в лицо запахом кофе. И еще весь этот напористый парфюм. Духи она ненавидела. Духи – это маскировка недомытого тела или же стыда за него. Чистоплотный человек не прячется за цветочными ароматами.

После похорон она уехала за город одна. Возможно, запланирован был какой-то прием, но она не знала об этом. А если б и знала, то сделала б вид, что не знает. Ни за что бы ни на какой прием не пошла. Довольно с нее людей, с лихвой.

Дом на жаре раскалился. Бассейн слепил солнечными бликами. Она сбросила черные одежды на кухонный пол. Собака сжалась в комок на своей лежанке, глазки-бусинки одичало посверкивали из угла.

[Божка под письменным столом Лотто лижет его босые голубоватые ступни, лижет и лижет, как будто может влизнуть в него жизнь, глупая псина.]

А потом произошло странное отделение ее «я» от тела, так что она увидела свою наготу как бы очень издалека. Свет скользнул по комнате и погас сам по себе, наступила ночь. Это бесстрастное «я» наблюдало, как друзья вошли в задний двор, глянули в окно, шарахнулись, увидев за кухонным столом ее голое тело, отвели глаза и попросились через стекло: «Впусти нас, Матильда. Впусти нас». Голое тело пересидело, им пришлось убраться домой.

Голая, лежа в постели, она печатала «спасибо», «спасибо» в ответ на электронные письма, пока не вспомнила про «control-C» и «control-V», скопировала «спасибо» и всюду его повставляла. Обнаружив в руке горячий чай, поблагодарила голую Матильду за заботу, а затем, при лунном свете обнаружив себя в бассейне, забеспокоилась о психическом состоянии голой Матильды. Голая Матильда не отвечала на звонки в дверь, просыпалась не на своей стороне кровати в поисках тепла, которого там не было, оставляла принесенную ей еду гнить на крыльце, и цветы тоже, равнодушно смотрела, как Божка прудит посреди кухни, жарила ей яичницу-болтунью, когда кончился гранулированный корм, и скормила остатки овощного чили, который еще Лотто готовил, а потом тупо глазела, как собака вылизывает себе задницу, обожженную специями так, что та воспалилось и покраснела.

Голая Матильда заперла двери и не обращала внимания на близких, заглядывающих в окна, зовущих: «Матильда, послушай! Матильда, впусти нас, Матильда, я никуда не уйду, я разобью лагерь во дворе». Последней была тетка ее мужа Салли, которая и впрямь жила во дворе, покуда голая Матильда не сдалась, не оставила дверь открытой, не впустила. Тетя Салли в несколько месяцев потеряла двух самых любимых своих людей, но считала уместным демонстрировать свое горе, обряжаясь в тайские шелковые платья ярких чистых тонов, крася волосы иссиня-черным. Голая Матильда натягивала одеяло на голову, когда на кровати появлялся поднос, и тряслась там, пока снова не засыпала. Поднос, сон, ванная, поднос, сон, тяжкие мысли, ужасные воспоминания, скулеж Божки, поднос, сон; и так всегда, беспрерывно.

«Здесь остаюсь я, в доме твоем, мерзну в неутешной тоске»[23]. Андромаха, достойная жена, рыдала, держа в своих белых руках голову мертвого Гектора.

Ты оставил мне лишь горечь и страдание. Ты не умер в своей постели, протягивая ко мне руки. Не сказал напоследок ласкового словечка, которое я могла бы в своей печали припоминать.

Andromaque, je pense à vous![24]

Это длилось и длилось, все время, за тем исключением, что в первую неделю ее вдовства где-то под палаткой из одеял, на кровати, на которой валялось ее голое тело, похоть вдруг объяла ее так мощно, что еще чуточку, и она сейчас задохнется. Соитие, вот потребность. Целая череда соитий. Она представила себе смотр дергающихся мужчин, все бессловесные и в черно-белом, как в немом кино. А надо всем этим бренчит орган. Орган! Ха!

Прежде уже случалось несколько раз, когда похоть донимала ее с такой силой. Первый год с Лотто. А также первый год секса, задолго до Лотто. Лотто всегда считал, что это он лишил ее девственности, но у нее просто начались месячные, вот и все. Матильда не мешала ему обманываться. Да, девственницей она не была, но до него знала лишь одного мужчину.

Это был секрет, который от Лотто всегда следовало таить. Он бы в жизни такого не принял; его самомнение не допускало предшественников.

Передернулась, вспомнив себя семнадцатилетней, старшеклассницей, и как после первого же просветительного уик-энда все вокруг стало намекать ей на секс. Как вибрировал свет на листьях амброзии в придорожных канавах, как при каждом движении дразнила ей кожу одежда. И слова, летящие с губ, как они перекатывались на языке, прежде чем прозвучать. Было так, словно мужчина проник в нее, встряхнул до самого основания, и эта тряска все никак не пройдет. Последние школьные недели прошли в грезах о том, как бы съесть каждого из этих аппетитных мальчишек. Было б можно, проглотила бы целиком. Она улыбалась им во весь рот, а они быстренько сваливали. Она смеялась им вслед, но в общем-то было стыдно.

Потом все это отпало трухой. С тех пор как они поженились, у нее только с Лотто и было. Она хранила ему верность и почти что не сомневалась в том, что и он тоже был ей верен.

Обдумав это все в обители безотрадного вдовства, в своем домике в вишневом саду, Матильда покинула скомканную засаленную постель и приняла душ. Оделась в темной ванной и прокралась мимо комнаты, где посвистывала носом во сне тетя Салли. Миновала соседнюю с ней, в которую распахнута была дверь, и Рэйчел, сестра мужа, приметила ее со своей подушки. Виднелось в полутьме личико, напоминающее хорька: треугольником, настороженное, трепетное.

Матильда села в «мерседес».

Мокрые волосы собраны в пучок, на лице никакой краски, незачем. Тремя городками севернее находился некий бар для яппи, и в том баре для яппи сидел с грустным лицом мужчина в бейсболке с надписью «Ред сокс», а в миле от бара, в рощице, где дорога раздваивалась и где свет фар наколол бы их на себя, как бабочек, если б кто-то проехал мимо, она стояла на правой ноге, обхватив левой скачущие бедра «Ред сокса» с грустным лицом, и кричала: «Сильней!» И лицо мужчины, которое поначалу было просто сосредоточенным, проявило тревогу, но он храбро продержался еще какое-то время, а она все кричала ему: «Сильней! Быстрей, ты, ублюдок!», – пока он, напугавшись вконец, не притворился, что кончил, и не ушел, пробормотав что-то насчет поссать, и она слышала, как хрустят листья, когда он, торопясь, уносил ноги.

Личико Рэйчел так и смотрело на Матильду из темноты, когда она поднялась наверх. Супружеская спальня, кровать, непристойная своей огромной пустынностью. Постельное белье, пока ее не было, сменили. Она улеглась. Прохладные простыни благоухали лавандой и бередили совесть.

Как-то, сидя подле Лотто в темном зале на премьере одной из его ранних безумных пьес, Матильда была так потрясена тем, что он сотворил, грандиозностью замысла, воплощенного у нее на глазах, что потянулась к нему через разделявшее их пространство и лизнула ему щеку, от уха к губам. Не смогла с собой совладать.

Точно так же, держа на руках новорожденную дочь Рэйчел и Элизабет, она так страстно возжелала присвоить себе невинность ребенка, что сунула крошечный кулачок в рот и держала его там, пока младенец не завопил.

Похоть нынешней вдовы являла собой полную противоположность описанному.

Вдовица. «Изнутри себя сжирает слово», – сказала Сильвия Плат[25], которая сама себя сожрала.