Горе Матильда уже познала. Этот волчище уже и раньше бродил рядом, принюхиваясь.

У нее осталась одна фотография, на которой она совсем кроха.

Ее звали Орели. Пухлые щечки, золотые волосики. Единственное дитя в большой бретонской семье. Челка, заколочки, на шее – косыночка, кружевные носочки до щиколоток. Бабушка с дедушкой угощали ее пирогами, яблочным соком и карамельками с морской солью. На кухне в специальном шкафу дозревал камамбер, источая такое амбре, что можно было и с ног долой, открыв ненароком дверь…

Мать торговала рыбой на рынке в Нанте. Вставала ни свет ни заря и ехала в город, а в разгар утра возвращалась домой с изрезанными, блестящими от чешуи руками, промерзшая до костей от возни со льдом. Она была миловидная, но образования не имела. Муж покорил ей сердце кожаной курткой, прической-коком и мотоциклом. Казалось бы, пустяки, в обмен на целую жизнь, но в то время они казались ей чем-то весомым. Отец Орели был каменщиком из семьи, которая жила в своем доме в Нотр-Дам-де-Ланд на протяжении целых двенадцати поколений. Зачата была Орели в майскую революцию 1968 года; и хотя от радикальных взглядов родители ее были как нельзя дальше, в воздухе полоскалось столько ажиотажа, что совладать с ним они сумели единственным способом, им доступным: совокупившись. Когда скрывать беременность сделалось невозможно, они поженились: цветы апельсина в прическе и ломоть кокосового торта в холодильнике.

Отец Орели, человек тихий, любил немногое. Класть камень на камень, вино, которое он делал у себя в гараже, свою охотничью собаку по кличке Бибиш, свою мать, которая пережила Вторую мировую войну, поставляя кровяные колбаски на черный рынок, и свою дочь. Девочка была избалованная, веселая и певунья.

Но когда Орели исполнилось три года, родился новый ребенок, создание беспокойное и крикливое. И все же над ним ворковали, над этой сморщенной репкой в пеленках. Орели, кипя, из-под кресла наблюдала, что происходит.

У младенца начались колики, дом испачкали пегие пятна рвоты. Мать Орели ходила, еле переставляя ноги. На помощь явились четыре тетки, от которых пахло сливочным маслом. Они злобно сплетничали, брат показывал им свой виноградник, тетки выгоняли Бибиш из дому метлой.

Когда малыш начал ползать, он взял моду забираться куда ни попадя, и отцу пришлось на верхней площадке лестницы сделать калитку. Днем, уложив детей спать, мать Орели тоже ложилась в постель и горько рыдала. Орели не спала, слышала. Мама так уставала! От нее пахло рыбой.

Пуще всего малышу нравилось влезть в кроватку Орели, сосать там свой большой палец и теребить ее волосы, а сопли в его носу так грохотали, что казалось, что он мурлычет. Ночью, когда он засыпал на спинке, она понемногу сдвигалась, сталкивая его к краю кровати, так что он падал на пол и просыпался с пронзительным ором. Она открывала глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как мать вбегает в комнату, поднимает ребенка с полу распухшими красными руками и, шепотом бранясь, несет его обратно в кроватку.

Однажды, когда девочке было четыре года, а младшему брату – год, семья отправилась ужинать к бабушке.

Дом на протяжении веков принадлежал бабушкиным предкам, она принесла его в приданое, выйдя замуж за соседского парня. И посейчас объединенные их поля принадлежали ей. Этот дом был куда лучше, чем тот, где жили родители Орели, спальни были просторней, и к главному зданию все еще примыкала каменная маслобойня, выстроенная в XVIII веке. В то утро по полям разбрасывали навоз, молоко им отдавало. Бабушка была одной породы со своим сыном: крепкого сложения, с резкими чертами лица и ростом выше многих мужчин, а рот вырублен острой буквой N. И еще у нее были твердые, как камень, колени и манера портить чужие шутки, шумно вздыхая в самых ответственных местах.

Малыша уложили спать на бабушкину кровать, а все остальные трапезничали во дворе под дубом. Орели, в нижнем этаже, сидела на горшке, пыталась покакать. Она слышала, как братик наверху постукивает чем-то в бабушкиной спальне и умиротворенно курлычет. Натянув трусики, она медленно поднялась по лестнице, вынимая пальцем серый пушок пыли, скопившийся между перил. Постояла в коридоре, залитом медовым светом, послушала через дверь: он сам себе что-то пел-напевал, похоже, лупя ножками по спинке кровати. Она представила, как это выглядит, и улыбнулась. А потом отворила дверь, и он тут же сполз с кровати и заковылял из комнаты в коридор, собираясь за сестру ухватиться, но она отступила, увернувшись от его липких ручонок. С пальцем во рту, она смотрела, как он шатко топает мимо к лестничной площадке. Топает, сияя улыбкой. Покачивается на самом краю, младший братик, протягивает к ней свою ладошку-ромашку – заваливается и падает у нее на глазах.

Из больницы родители Орели вернулись молчаливые, с посерелыми лицами. Ребенок сломал шею. Поделать ничего было нельзя.

Мать хотела забрать Орели домой. Было уже поздно, и лицо девочки распухло от слез, но ее отец сказал «нет». Он не мог смотреть на нее, хотя она прижималась к его коленям, вдыхая запах его джинсов, жестких от пота и каменной пыли. После того как малыш упал, кто-то так стащил Орели с лестницы, что рука у нее была вся в синяках. Она показала им ручку, но они даже не глянули.

Родители держали на весу что-то невидимое, но ужасно тяжелое. У них не было сил поднять что-то еще, и уж точно не дочь.

– Мы оставим ее здесь на ночь, – сказала мать.

Печальное лицо со щеками-яблочками и дивными бровями приблизилось, поцеловало девочку и отстранилось. Отец трижды хлопнул дверцами хэтчбека. Они уехали, Бибиш смотрела в заднее окно. Хвостовые фары мигнули в темноте и исчезли.

Утром Орели проснулась в доме деда и бабки. Пахло блинчиками, которые пекла внизу бабушка. Девочка аккуратно умылась. Утром родители не приехали. И потом все не приезжали и не приезжали.

Тот поцелуй в лоб снабдил ее память последним запахом матери [аромат Arpège от Lanvin с привкусом трески]. Жесткость отцовских джинсов – она протянула руку коснуться его, когда он проходил мимо, – стала последним чувственным о нем впечатлением.

После того как она в пятый раз спросила, где ее мама и папа, бабушка перестала ей отвечать.

В тот вечер, когда она ждала их у двери, а они так и не пришли, в Орели поднялась страшная ярость. Чтобы избыть ее из себя, эту ярость, девочка принялась кричать и брыкаться, расколотила зеркало в ванной, на кухне один за другим побила стаканы; отпихнула кошку, попав ей кулаком в шею; убежала в темноту и повыдергала высаженную бабушкой помидорную рассаду. Та долго пыталась ласками внучку угомонить, а потом, потеряв терпение, надумала привязать ее к кровати витым шнуром с кисточками, которым подхватывают гардины, но не вышло: от ветхости шнур порвался.

Их трех царапин на бабушкиной щеке просочились бусинки крови.

– Quelle conne. Diablesse[22], – прошипела она.

Трудно сказать, как долго это тянулось. Для четырехлетнего ребенка время – это поток или водоворот. Может, месяцы. Или, не исключено, годы. Тьма вихрилась в ней, оседала. Лица родителей превратились в два размытых пятна. Были у отца усики над верхней губой? Яркой блондинкой была мать или русой? Позабылся запах фермерского дома, где она родилась, хруст гравия под ногами, вечный полумрак на кухне, даже когда зажжен свет. Волк свернулся калачиком, улегся у нее на груди, захрапел.