Шла как-то Матильда по деревне, где они были так счастливы, и из машины, ее нагонявшей, услышала вопли парней. Те орали всякую непотребщину. Предлагали ей отсосать. Сообщали, что им хотелось бы сделать с ее задницей.

Матильда сначала взвилась, а потом шок сменился приливом тепла, будто она хлопнула разом стакан виски.

А ведь правда, подумала она. Задница у меня еще хоть куда.

Но когда машина с ней поравнялась и парни разглядели ее лицо, они заткнулись. Проходя мимо, она отметила, как здорово им не по себе. А потом они газанули и умчались.

Этот момент вспомнился ей месяц спустя, когда, переходя улицу в Бостоне, она услышала, как кто-то зовет ее по имени. К ней кинулась невысокая женщина. Матильда ее не узнала. У нее были влажные глаза и рыжеватые прядки, свисавшие на уши. С оплывшей талией, чадопроизводительница. Судя по всему, четыре дочки в одинаковых платьицах от Лилли Пулитцер сейчас сидят дома при няне.

С тихим вскриком женщина остановилась в пяти шагах от нее. Матильда поднесла ладони к щекам.

– Я знаю, – сказала она. – Я постарела с тех пор, как мой муж…

Закончить она не смогла.

– Нет, – ответила женщина. – Ты по-прежнему элегантна. Просто… Просто на вид, Матильда, ты какая-то прямо фурия.

Позже Матильда вспомнит ее: это была Бриджет, они вместе учились в колледже. Память сопроводила имя легким уколом вины. В чем состояла вина, однако, во времени затерялось.

Собраться с духом, она отвлеклась на уличный вальс синиц и на то, как солнце сочится сквозь листья, что колышутся на ветру, а когда снова подняла глаза, женщина отступила на шаг. Затем еще на один.

– Фурия. Ну да, фурия, – медленно проговорила Матильда. – Да, и не вижу смысла дальше это скрывать.

И опустила голову, под гнетом груза.

Десятилетия спустя, когда, старенькая, она лежала в фарфоровой, на львиных ногах, ванне, с телом, милосердно укрытым водой, она додумалась до того, что ее жизнь можно изобразить в форме буквы X. Ноги, косолапо поставленные: пятки вместе, колени врозь – отражались в воде.

Начавшись в пугающем просторе детства, жизнь в зрелом возрасте сосредоточилась в одной раскаленной точке, чтобы снова из этой точки широко раздаться вовне.

Она развела пятки, чтобы они не соприкасались. Отражение сдвинулось вместе с ними.

Теперь ее жизнь выражается иной схемой, равной и противоположной начальной. [Непроста она, наша Матильда, она в силах мириться с противоречиями.]

Теперь схема ее жизни выглядит так: больше, чем – пробел – меньше, чем.

Когда им было по сорок шесть, муж Матильды, знаменитый драматург Ланселот Саттеруайт, оставил ее.

Он уехал на машине скорой помощи без сирен. Ну, не вполне он.

Его остылое мясо.

Она позвонила его сестре Рэйчел. Рэйчел сначала кричала и кричала, а накричавшись, грозно сказала: «Матильда, мы едем. Держись, мы едем».

Тетя Салли была в отъезде и не оставила номера телефона, и Матильда позвонила ее адвокату. Минуту спустя после того, как Матильда повесила трубку, Салли позвонила из Бирмы.

– Матильда, – сказала она. – Дождись, дорогая, я еду.

Она позвонила лучшему другу своего мужа.

– У меня вертолет, – сказал Чолли. – Уже лечу.

Вскоре они обрушатся на нее, а пока что она одна.

Она стояла на валуне на лугу, в рубашке мужа, и смотрела, как искрится рассвет на заиндевелой траве. От камня шел такой холод, что ломило ноги.

С месяц или около того что-то не давало мужу покоя. Он бродил мрачный по дому и почти что не взглядывал на нее. Казалось, он отхлынул с волной отлива, но она знала, что время вернет его, как настоящий прилив.

Дробный шум сделался громче, и налетел вихрь, но она не обернулась, чтобы посмотреть, как вертолет садится, а отдалась леденящему току ветра. Когда лопасти замедлили вращение, услышала голос Чолли у своего локтя и опустила на него взгляд. Нелепый Чолли! Рехнулся от денег, их у него как грязи. Он в толстовке и спортивных штанах. Видно, ее звонок его разбудил. А ему пришлось приложить руку козырьком, чтоб ее разглядеть.

– Это безумие, – сказал он. – Он каждый день упражнялся. Это я, толстозадый, должен был уйти первым.

– Да, – сказала она.

Он потянулся к ней, чтобы обнять. Она подумала о последнем тепле своего мужа, которое впитала всей кожей, и сказала:

– Не надо.

– Не буду, – сказал он.

Вихрение лопастей угасло, луг вошел в фокус.

– Когда мы приземлялись и я увидел, как ты стоишь тут, – сказал он, – ты была совершенно такой же, как когда мы впервые встретились. Будто не было всех этих лет. Ты была тогда такой хрусткой. Вся светилась.

– А сейчас чувствую себя древней старухой, – сказала она. Ей было всего сорок шесть.

– Я знаю, – сказал он.

– Не можешь ты этого знать, – сказала она. – Ты, конечно, тоже любил его. Но жена – это другое.

– Жена – да. Но у меня была сестричка-близнец, которая умерла. Гвенни. – Он отвел взгляд и добавил, с холодком в голосе: – Она покончила с собой, когда ей было семнадцать.

У Чолли дернулся рот. Матильда коснулась его плеча.

– Только не ты, – быстро проговорил он, имея в виду, она это поняла, что ее горе новее и превосходит его старое, что утешать сейчас нужно ее.

Она чувствовала, что горе стремительно надвигается, сотрясая землю, как грохочущий поезд, но пока еще оно не сбило ее. Немножко времени пока оставалось. А утешить она умела; что ни говори, это у нее получалось лучше всего. Быть женой.

– Мне так жаль, – сказала она. – Лотто не говорил мне, что Гвенни покончила с собой.

– Он и не знал. Он думал, несчастный случай, – сказал Чолли, и это не показалось ей странным на лугу, залитом зимним светом.

И еще несколько месяцев это не казалось ей странным, потому что ужас настиг, обрушился, пронзил насквозь, и очень долгое время она совсем ничего не чувствовала, кроме его дикой, свистящей силы.

«Мало-помалу наступает осознание того, что никогда больше нам не услышать, как смеется наш друг, что этот особенный сад закрыт для нас навсегда. В тот момент и начинается наше настоящее горе».

Это сказал Антуан де Сент-Экзюпери. Он тоже потерпел крушение в пустыне, когда всего несколько мгновений назад вокруг было чистое голубое небо.

«Где же люди? – сказал Маленький принц Сент-Экзюпери. – В пустыне все-таки одиноко…

– Среди людей тоже одиноко, – сказала змея».

Словно карпы, всплывали любимые, попадали в поле ее зрения, ловили ртом воздух, а потом снова погружались на глубину.

Усадили ее в кресло, укрыли пледом. Божка, собака, сидела под ним, дрожа всем телом.

Весь день любимые склоняли к ней лица и удалялись. Племянницы и племянник Лотто подкрались тихонько, улеглись щечками на ее колени. Ей принесли поесть, потом унесли. Дети просидели так до самого вечера. Животным чутьем они все понимали, но, в этом мире пока еще новички, испытывали неловкость, пользуясь языком.

За окном наступила ночь. Она все сидела. Сидела и гадала-раздумывала, что увидел муж в тот миг, когда умирал. Может, вспышку света. Или океан. Он всегда любил океан. Хорошо б он увидел ее молодое лицо, близко-близко. Сэмюэл вскинул одну ее руку себе на плечо, сестра Лотто – себе на плечо другую, и так они повели ее и уложили в постель, которая все еще им пахла. Она уткнулась лицом в его подушку. Так и лежала.

Ничего она не могла. Все ее тело вывернулось вовнутрь.

Матильда сжалась в кулак.