В1948 году у Эйнштейна диагностировали аневризму брюшной аорты. Ему сказали, что болезнь, вероятно, смертельна. “Самое странное в старении – то, что тесная связь со всем существующим здесь и сейчас постепенно утрачивается, – писал он одному из своих друзей. – Чувствуешь себя переносящимся в бесконечность и более или менее одиноким”[375].

Днем 13 апреля 1955 года Эйнштейн потерял сознание. Накануне помощник, заметив, что его лицо исказила боль, справился о его самочувствии. Эйнштейн ответил, что в порядке все, кроме него самого. Элен Дюкас вызвала врача, и тот дал Эйнштейну морфин, чтобы он мог заснуть. На следующий день пришли другие врачи. Аневризма начала разрываться, но Эйнштейн отказался от операции. “Искусственно продлевать жизнь – дурной вкус, – объяснил он Дюкас. – Я сделал свое дело. Теперь пора уходить. И я сделаю это красиво”[376].

На следующий день после того, как Дюкас обнаружила Эйнштейна в постели в агонии, неспособным даже приподнять голову, его доставили в больницу. Там ему стало лучше, и он даже попросил бумагу, ручку и очки, чтобы поработать на больничной койке. Он разговаривал с Гансом Альбертом, который прилетел к нему из Сан-Франциско, о физике, а со своим другом Отто Натаном обсуждал политику. Он перечитал черновик своей речи, которую должен был произнести по случаю Дня независимости Израиля, и исписал двенадцать страниц, делая вычисления и внося в них множество поправок, – видимо, все еще надеялся закончить свою единую теорию поля.

Ремиссия, однако, была кратковременной. Вскоре после часа ночи в понедельник, 18 апреля, дежурная медсестра по имени Альберта Розель заметила, что дыхание Эйнштейна изменилось, и услышала его тихое бормотание. Аневризма лопнула, вскоре должна была наступить смерть. Розель не говорила по‐немецки, и поэтому последние слова Эйнштейна так никто и не узнал.

Похороны состоялись в день его смерти. На церемонии присутствовало двенадцать человек, в том числе Ганс Альберт, Элен Дюкас, Отто Натан и подруга Эйнштейна Йоханна Фантова. Лишь немногие из них были одеты в черное. Под неуместным в тот момент ослепительным солнцем, в резкой ясности и прозрачной прохладе весны Натан прочел стихотворение Гёте, посвященное памяти драматурга Фридриха Шиллера. В нем Гёте говорит о почти неземных достоинствах своего друга – о его мужестве, “вечно юном румянце” – и воспевает его неустанную борьбу с несправедливостью общества. Выбрав эти стихи, Натан попал в точку. Эйнштейн был удивительно щедрым и добрым человеком – по крайней мере, для друзей и случайных знакомых, – но при этом имел твердый характер. Он был убежден, что пороки общества следует публично осуждать и не жалеть сил на борьбу с ними.

“Он сияет, как комета, – сказал в завершение Натан. – Соединив свой свет с извечным светом”.

В этом и состояла вся церемония похорон Эйнштейна, которую устроили так, как он просил. Он стремился к тому, чтобы места, где он жил и работал, не становились объектами общественного поклонения, и старался не оставлять таких мест: его кабинет в институте должен был перейти к другим ученым, дом на Мерсер-стрит следовало продать, чтобы в нем поселились новые жильцы. И он ясно дал понять, что не хочет ни куска земли на кладбище, ни надгробного памятника с надписью “Здесь покоится гений”. Место, где был развеян его прах, осталось неизвестным.