Вскоре после публикации уравнений общей теории относительности в 1915 году Эйнштейн начал работу над проблемой, которая станет главной во всей его дальнейшей деятельности. Он попытался объединить теории гравитации и электромагнетизма, то есть создать единую теорию поля, иными словами – “теорию всего”.

Слава Эйнштейна росла, и его научная работа часто становилась объектом беспрецедентного внимания прессы. Например, однажды в конце 1928 года он представил математическую статью в Прусскую академию наук. Никто из журналистов еще не успел ознакомиться с этой статьей, а газетные полосы уже пестрели сообщениями об удивительной новой теории Эйнштейна. Поскольку репортеры из разных стран осаждали его дом в Берлине, Эйнштейну тогда пришлось скрыться в доме своего врача. И этот лихорадочный, назойливый интерес только возрос, когда академия наук опубликовала его статью в конце января 1929 года.

Напечатана была тысяча экземпляров, которые сразу же были распроданы, и в типографию отправили заказ на допечатку еще трех тысяч. Одна из американских газет опубликовала на своих страницах статью целиком, сопроводив ее гораздо более занимательной заметкой о том, как трудно было по телеграфу передавать греческие буквы, использованные в уравнениях. В Лондоне пять страниц статьи были вывешены в ряд под стеклом витрины универмага “Селфриджес”, чтобы прохожие могли прочесть их. Люди толкались, стараясь пробиться к витрине, чтобы только взглянуть на сложнейшие уравнения.

Прячась в доме врача, Эйнштейн написал статью о своем новом исследовании, которая появилась в специальной рубрике газеты “Нью-Йорк Таймс”. Кроме того, он дал интервью международным журналам. Репортеру “Дейли Кроникл” он заявил: “Только теперь мы узнали, что сила, благодаря которой электроны движутся по эллиптическим орбитам вокруг ядер атомов, – та же самая сила, что заставляет Землю двигаться по ее орбите вокруг Солнца”[296]. Как выяснилось позже, это утверждение было в корне неверно.

На самом деле с научной точки зрения статья Эйнштейна не была особенно значимой. В ней он просто подвел итоги своих последних изысканий. До 1929 года у Эйнштейна набрался уже целый реестр неудачных попыток создать единую теорию. При последней его попытке Вольфганг Паули, молодой, радикально настроенный квантовый физик, в шутку спрогнозировал, что в течение следующего года Эйнштейн откажется от поиска решения проблемы в выбранном направлении. И оказался почти прав. Года через полтора Эйнштейн снова сменил направление своих поисков. “Ну вот, – написал он Паули, – ты был прав, шельмец”[297].

Эти поиски продолжались более двадцати лет: Эйнштейн работал над одним методом, объявляя его окончательным, затем через короткое время отказывался от этих своих идей и переключался на другие. Он рано заработал авторитет в науке, поэтому мог позволить себе тратить энергию и время на погоню за великой целью, которую ученые более молодые, думающие о своей карьере, не стали бы ставить перед собой из опасения, что погоня окончится неудачей. Будучи совершенно свободным, Эйнштейн чувствовал, что его долг – взяться за поиски того, за что другие не взялись бы.

Однако стремление создать единую теорию поля привело к его изоляции от коллег. Работы Эйнштейна становились все более абстрактными с акцентом на математическом аппарате, оторванными от наблюдаемой реальности. Он уже не успевал следить за последними достижениями в области физики, и в итоге его работы начали от этого страдать.

Эйнштейн прекрасно осознавал свои неудачи. В 1948 году в письме Морису Соловину он написал: “Мне никогда не решить этой проблемы”[298].