Эльза Левенталь знала Альберта всю свою жизнь. Их матери были сестрами, а отцы – двоюродными братьями. Следовательно, она была и двоюродной, и троюродной сестрой Эйнштейна одновременно. Они говорили на одном языке, знали одни и те же места, им было известно множество семейных историй, у них были общие детские воспоминания. Они вместе попали на свой первый концерт мюнхенской оперы. Как и ее двоюродный брат, Эльза, став взрослой, уехала от родителей и вышла замуж за торговца текстилем. В этом браке у нее родились две дочери. Муж Эльзы растратил их состояние, и через двенадцать лет, в 1908 году, они развелись. Эльза вернулась к родителям.

Она стала заметной фигурой в берлинском светском обществе. Иногда Эльза устраивала драматические поэтические вечера в театре. Это была целеустремленная, волевая женщина, настойчиво взбиравшаяся вверх по социальной лестнице. Хотя Эльза была близорука, носить очки она отказывалась, и на одном из обедов стала есть стоявшие на столе цветы, которые приняла за салат.

В апреле 1912 года Эйнштейн приехал в Берлин, чтобы повидаться с друзьями и коллегами. Он также нанес обязательный визит своим тете и дяде, где и возобновилось их знакомство с Эльзой.

После возвращения Эйнштейна в Прагу она втайне от всех отправила ему письмо, на которое он ответил с замиранием сердца: “Никакими словами не передать, как я полюбил тебя за эти несколько дней… Я на седьмом небе от счастья, когда вспоминаю нашу поездку на Ванзее. Чего бы я только не отдал, чтобы повторить ее!”[172]

Однако прошла неделя, он осознал, насколько неподобающи их новые отношения, и написал об этом Эльзе. А еще через две недели опять послал письмо, пытаясь убедить в этом и самого себя.

Я пишу в такой поздний час, поскольку у меня дурные предчувствия относительно нашего романа. Мне кажется, что, если мы сойдемся ближе, это не принесет ничего хорошего ни нам, ни всем остальным. Поэтому сегодня я пишу тебе в последний раз. Я подчиняюсь неизбежному, и ты должна поступить так же… Без всякой надежды я несу свой крест[173].

Но оказалось, что Эйнштейн не в состоянии окончательно порвать с кузиной. В июле, сразу после возвращения в Цюрих, он сообщил Эльзе свой новый адрес.

В июле 1913 года Эйнштейн получил очень заманчивое предложение: стать одновременно профессором Берлинского университета, директором нового физического института и членом Прусской академии наук. Он будет самым молодым ее членом за всю историю академии. И, хотя речь идет о больших деньгах, читать лекции ему не придется. Милева, сказал он Эльзе, относится к переезду в Берлин со смешанными чувствами: “Она боится родственников, вероятно, тебя в первую очередь (надеюсь, что именно так!). Но мы с тобой можем быть очень счастливы вместе, не причиняя ей боль. Ты не можешь отобрать у нее то, чем она не обладает”[174].

Эйнштейн и Милева отдалились друг от друга. “Я воспринимаю жену как служащего, которого не могу уволить”[175], – писал он. Теперь Эльза стала источником любви, душевной теплоты, помощником в повседневной жизни. “Это позор, что я сел писать тебе опять, хотя получил твое письмо только сегодня, – писал он в октябре 1913 года. – Но я так тоскую по часам, проведенным с тобой спокойно и непринужденно, по приятным разговорам и по чувству уюта, что не могу сопротивляться и пытаюсь заменить все это жалким бумажным суррогатом реальности. К этому надо добавить, что ситуация у меня хуже некуда – ледяное молчание”[176].

Эльза посылала ему продукты и покупала подарки: одним из них стала щетка для волос, или, как называл ее Эйнштейн, “моя щетинистая подружка”[177]. Чтобы задобрить Эльзу, он посылал ей шутливые отчеты о проделанной работе: “Щетка для волос используется регулярно, остальная санитарная обработка – тоже относительно регулярно. В остальном поведение так себе, тру-ля-ля. Зубная щетка вышла на пенсию”[178].

Как было бы хорошо, писал он ей, если бы они могли жить без роскоши в маленьком богемном доме. Это было мечтой Эйнштейна еще со студенческих времен, и Милева разделяла ее. Но Эльза хотела совсем другого, и чистоплотность по‐прежнему была одним из камней преткновения.

Но, если я должен все время прихорашиваться, я перестану быть самим собой. Лучше пусть все идет к черту. Если ты находишь меня столь неэстетичным, поищи себе друга, больше соответствующего дамскому вкусу. Я же по‐прежнему ничего такого делать не буду. Несомненно, это имеет то преимущество, что многочисленные “пижоны” оставят меня в покое и перестанут являться ко мне домой.

Итак, грязно сквернословя, целую ручку с предусмотренного правилами гигиены расстояния.

Твой действительно немытый

Альберт[179].