По совету солиситоров из конторы «Клифтонс» Гарри назначил судебным представителем для Реджа Кристи барристера по имени Дерек Кертис-Беннетт, лысеющего мужчину в круглых черных очках¹. Кертис-Беннетт был известным представителем своей должности. В 1946 году он помогал защитить Уильяма Джойса по прозвищу «Лорд Хо-Хо» – нацистского пропагандиста, обвиненного в государственной измене. С тех пор жизнь Кертиса-Беннетта покатилась по наклонной. Он часто посещал клубы и бары в Сохо, а также джентльменские клубы на Пикадилли, его коллеги замечали, что иногда он невнятно произносит слова в суде. Слушания 1948 года по делу о коррупции в правительстве пришлось отложить, когда Кертис-Беннетт, выступавший на стороне обвиняемого, был найден у себя мертвецки пьяным. В 1949 его брак закончился разводом. Однако он по-прежнему обладал репутацией сильного адвоката, хорошо подготовленного для такого большого дела, как защита Кристи.

Гарри вернулся в Лидс и сообщил Перси Кристи, что газета «Пикториал» наняла адвокатов для его брата². Он спросил у Перси, не даст ли тот ему интервью, но Перси ответил, что ни он, ни его сестры не хотят общаться с журналистами. Они также не хотят присутствовать на суде над братом.

В четверг, 9 апреля 1953 года, в 13:40 Гарри явился в тюрьму Брикстон, надеясь взять интервью у Реджа Кристи³. Там он назвал себя не журналистом, а другом подсудимого. Его впустили через высокую деревянную дверь в арке стены, обносившей тюрьму по периметру, и попросили подождать, пока охранники советуются с начальством. Начальник тюрьмы позвонил чиновнику из министерства внутренних дел, который велел начальнику не пускать Гарри к подсудимому.

Перед уходом Гарри написал письмо для Кристи. «Ты не представляешь, как жаль, что мне не разрешили увидеться с тобой, когда я сегодня пришел в тюрьму Брикстон, – писал он. – Я прождал там два часа, но все без толку». Он вел себя вежливо с сотрудниками тюрьмы, которые, как он знал, проверят его письмо: «Тюремное начальство было достаточно любезно, чтобы позволить мне оставить для тебя сигареты, сладости и яблоки, и я очень надеюсь, что ты их получишь».

«Надеюсь, в будущем мы сможем увидеться, – продолжал Гарри в письме для Кристи, – а пока позволь заверить тебя, что, если у тебя появится какая-то личная просьба или тебе нужно будет оказать какую-нибудь услугу, ты всегда можешь рассчитывать на меня. Например, если ты любишь сигареты определенной марки или какие-то особые сладости, если есть что-то, что я могу купить и привезти, то я достану это для тебя и сразу же привезу. Может быть, одежда? Какой-либо предмет одежды? А может, хочешь что-то почитать?» Он посоветовал ему не принимать незнакомых людей и не писать им. «Но ты можешь написать мне в любое время, когда захочешь». В конце письма Гарри передал Кристи наилучшие пожелания от своего брата – это было зашифрованное напоминание о сделке, которую он заключил с Перси.

Начальник тюрьмы проконсультировался с министерством внутренних дел по поводу письма Гарри и договора, который газета «Пикториал» предложила Кристи, где обещала в обмен на эксклюзивный материал оплатить его расходы на защиту в размере пятисот фунтов и выплатить его семье одну тысячу сто пятьдесят фунтов. Министерство запретило Кристи подписывать договор и постановило запретить какую-либо переписку между ним и Гарри Проктером.

Однако Рой Артур, который в качестве солиситора Кристи пользовался свободным входом в тюрьму, предложил Кристи начать писать рассказ о своей жизни для Гарри, объяснив, что за это «Пикториал» оплатит его расходы, как и было обещано⁴. Кристи с готовностью согласился. «Я хочу, чтобы моя история была опубликована исключительно в “Санди пикториал”, – написал он в записке для Артура. – Пожалуйста, проследите, чтобы сотрудники газеты получили ее»⁵. Он начал составлять заявление для Артура, чтобы тот помог ему выбраться из тюрьмы. Тюремные власти не могли проверять документы, которые подсудимый передавал своему солиситору.

В первой части своего заявления Кристи разглагольствовал о «неграх» в доме десять на Риллингтон-плейс⁶. Они были «постоянным мучением», писал он. Они «настойчиво донимали» его и его жену на протяжении последних двух с половиной лет. «Эти цветные постоянно топали, танцевали и шумели, да так, что мы просто не могли сидеть в гостиной по вечерам и выходным. Жаловаться домовладельцу было бесполезно. Он поощрял эти выходки, потому что пытался заставить нас съехать». По словам Кристи, когда Чарльз Браун приходил за квартплатой, Этель отказывалась открывать ему дверь – «она была очень напугана», – и хозяин дома проходил через коридор на задний двор, чтобы поглазеть на нее через кухонное окно.

Кристи настаивал на том, что, если бы только жилищный комитет Совета Лондонского графства организовал альтернативное жилье для него и Этель, они бы до сих пор были очень счастливы вместе. Казалось, что он пытается свалить вину как за ее смерть, так и за последующие на чернокожих людей из дома десять на Риллингтон-плейс.

В своем заявлении Кристи похвастался знаниями в области оказания первой помощи. По его словам, коллеги из «Бритиш роуд сервисис» очень полагались на его медицинские способности. Он описывал себя как хорошего мужа – «не того, кого называют “сексуальным”, никогда им и не был», но помогал по дому, «мыл полы и готовил еду, когда моя жена была нездоровой или уставшей». Он рассказывал, что любил ремонтировать часы и радиоприемники, а еще он мастерил волчки для местных детей.

О своих агрессивных порывах он упоминал только вскользь. «На протяжении многих лет я вижу по ночам много снов, и почти всегда они связаны с той или иной формой насилия, – писал он. – Иногда во сне я помогал в этих действиях, но в основном просто наблюдал».

Гарри запер заявление Кристи в сейфе на территории Джералдин-хаус. Если бы «Пикториал» опубликовала хоть что-то из этого, то газету могли привлечь к ответственности за неуважение к суду. В 1949 году редактора «Дейли миррор» посадили в тюрьму на три месяца за то, что он раскрыл подробности «Убийств с ванной кислоты» Джона Хэйга еще до того, как дело оказалось в суде⁷.

До сих пор Кристи не упоминал в своих записях ни об убитых им женщинах, ни о деле Эванса. Гарри настоятельно просил Роя Артура внушить ему, что, поскольку признание невменяемости – его единственная защита в этом деле, то в интересах Кристи признаться в убийствах Берил и Джеральдины: чем больше людей он убил, тем вероятнее, что его признают сумасшедшим⁸.

Гарри надеялся раздобыть для газеты семейные фотографии Кристи, но Рою Артуру разрешили выносить из тюрьмы только документы. Вдвоем они предложили Фрэнсису Россу, самозваному журналисту с несколькими судимостями, выступить в качестве посредника⁹. Росс познакомился с Кристи во время войны, когда передвижная столовая, в которой он работал, переехала на Харроу-роуд после бомбардировки. Он также недолго работал на адвокатскую контору «Клифтонс».

Через неделю после этого Фрэнсис Росс посетил тюрьму Брикстон, и там Кристи подарил ему несколько фотографий из своего семейного альбома, которые Росс потом продал Гарри. На первой странице «Пикториал» в то же воскресенье Редж и Этель были изображены улыбающимися в парке, рука в руке; он был в костюме и шляпе, она – в цветочном платье с оборками и в белых перчатках. На обороте они были изображены по отдельности: Редж прислонился к железным перилам Дворцового причала в Брайтоне, его левая рука в кармане, а правой он держит сигарету; Этель стоит рядом с двумя лебедями на озере.

В понедельник 20 апреля Рой Артур в тюрьме показал Кристи доктору Джеку Хобсону, судебному психиатру и основателю Общества за отмену смертной казни, которого сторона защиты наняла для оценки того, является ли Кристи невменяемым¹⁰. Не так давно доктор Хобсон помог оправдать мужчину, которого обвиняли в изнасиловании и попытке убийства. Доктор показал в суде, что мозг подсудимого «работал искаженно»¹¹. Хобсон и Кристи проговорили четыре часа. По словам психиатра, Кристи, похоже, нравилось рассказывать о себе. Однако в ответ на вопрос, причастен ли он к убийствам в семье Эвансов, он отверг это предположение как «чудовищное».

* * *

Гарри запретили видеться с Кристи в тюрьме Брикстон из-за убийства, которое он расследовал пять месяцев назад, – это дело вызвало фурор по поводу британской системы правосудия, и он надеялся, что с делом Кристи произойдет то же самое¹².

В ноябре 1952 года шестнадцатилетнего Кристофера Крейга и Дерека Бентли, девятнадцати лет, накрыла полиция, когда они пытались ограбить склад в районе Кройдон на юге Лондона¹³. Крейг вытащил пистолет.

– Покажи им, Крис! – крикнул Бентли, после чего Крейг застрелил одного из преследователей.

Оба подростка были арестованы.

Этот сюжет так поразил общество не только из-за того, что был убит полицейский, но и из-за широко распространенного беспокойства по поводу нового поколения молодежи, склонного к насилию и обладающего тысячами единиц огнестрельного оружия, которое циркулировало по Британии со времен войны. Гарри назвал это «проблемой террора нашего времени».

Гарри подружился с семьей Крейгов и уговорил их познакомить его с Крисом, который ожидал суда в тюрьме Брикстон. Когда Гарри пришел, мальчик лежал на кровати.

– Вы принесли мне комиксы? – спросил он. – Я без ума от комиксов. А яблоки? Как поживает моя подружка?

Он похвастался своей любовью к оружию и гангстерским фильмам.

Во время суда над Крейгом и Бентли в декабре Гарри отвез семью Крейга в Олд-Бейли на «Роллс-Ройсе» от газеты, а на обед сопроводил их в местный паб, следя за тем, чтобы к ним не подходили другие репортеры.

В суде защитники Дерека Бентли утверждали, что их подопечный был впечатлительным юношей, которого Кристофер Крейг ввел в заблуждение, и он не принимал никакого участия в убийстве констебля Сидни Майлза. По их словам, Бентли не призывал Крейга стрелять, крича «Покажи им, Крис!», а, наоборот, просил сдать оружие.

Тем не менее в пятницу, 12 декабря, Крейг и Бентли были признаны виновными в убийстве. Крейг, хотя и произвел роковой выстрел, был избавлен от смертной казни, так как ему было всего шестнадцать, а вместо этого приговорен к тюремному заключению «по воле Ее Величества» на срок не менее десяти лет. Бентли же был приговорен к смертной казни.

Гарри был потрясен таким приговором – ему казалось очевидным, что Бентли невиновен в убийстве.

Как только судебный процесс завершился, Гарри усадил Крейгов в «Роллс-Ройс» и отвез в отель в Шеппертоне, графство Суррей. Тем вечером новостной редактор «Пикториал» Фред Редман позвонил Гарри в отель и попросил написать об отце Кристофера. Гарри составил статью на основе того, что Нивен Крейг рассказал ему за последние несколько недель – о своей душевной боли из-за поступка сына и сожалении о том, как он потакал своему мальчику, – и Нивен, хоть и без особого желания, но подписал эту статью, написанную Гарри от его имени. В конце концов, он уже взял у «Пикториал» деньги, воспользовался щедростью газеты, доверил ей историю своей семьи. Он умолял Гарри проследить за тем, чтобы в статье не стремилась раздуть сенсацию.

В воскресенье, 14 декабря, в газете «Пикториал» было опубликовано интервью Гарри с Крисом в его тюремной камере. «Он откинул назад угольно-черные волосы, – писал Гарри, – и повернул свою поразительно красивую голову. “Какой красивый юноша!” – подумал я. А потом он ухмыльнулся, и эта ухмылка разрушила чары. Когда я увидел, как скривилась его губа, а в глазах мелькнул наглый огонек, я понял, что передо мной всего лишь один из тех мелких наглецов и хулиганов, которых так горько стыдится послевоенный мир – ленивый, трусливый, эгоистичный юный бездельник». Статья Нивена Крейга, написанная за него Гарри, была опубликована на первой полосе под драматическим заголовком: «Мой провал: отец Крейга». Когда семья Крейгов увидели, как их представили в газете, они отказались разговаривать с Гарри.

В палате общин один из членов парламента потребовал объяснить, как Гарри Проктеру разрешили взять интервью у Кристофера Крейга, пока тот находился под следствием в тюрьме Брикстон¹⁴. Министр внутренних дел согласился, что ни один журналист – а особенно Проктер – не должен снова получить доступ к подсудимому.

Гарри считал, что его долг – разоблачить Криса Крейга как бессердечного бандита, отчасти для того, чтобы показать – именно он, а не Бентли, несет ответственность за убийство полицейского. Однако Гарри было стыдно за то, что он предал доверие семьи Крейгов, он злился на своих редакторов за то, что они заставили его сделать это. Он думал о том, что, пока газетные боссы курят свои сигары в Джералдин-хаус и откупоривают бутылку шампанского на утренней конференции, ему приходится переживать боль семьи, с которой он разговаривает.

По крайней мере, он надеялся, что его следующее задание – раздобыть сведения о Дереке Бентли – скорее поможет, чем навредит родственникам юноши. Как только его материал о Крисе Крейге появился в «Пикториал», Гарри познакомился с родителями Бентли и его восемнадцатилетней сестрой Айрис. 27 января 1953 года, за день до того, как Дерека должны были повесить, он отвез семью мальчика в палату общин, и там двести членов парламента обратились к министру внутренних дел сэру Дэвиду Максвеллу Файфу с просьбой к королеве не отбирать жизнь у Бентли. Позже вечером того же дня Бентли узнали, что Максвелл Файф отклонил прошение. Гарри отвез миссис Бентли с ее дочерью домой и сидел с ними в ожидании момента, когда Дерек умрет. Они молчали и не проронили слез.

29 января, на следующий день после казни Дерека Бентли, Гарри попросил миссис Бентли показать ему письмо, которое ее сын продиктовал в камере смертников. Она отказалась, но на следующий день Гарри попросил ее снова, заверив, что «Пикториал» заплатит за письмо и что публикация поможет доказать невиновность Дерека. К облегчению Гарри, мистер Бентли убедил жену согласиться. Она достала конверт, который прятала под подушкой на кресле.

– Вот письмо, мистер Проктер, – сказала она, протягивая ему конверт, – письмо от моего мальчика.

Затем она разрыдалась.

Последние слова Дерека, обращенные к маме, были опубликованы в воскресном номере «Пикториал». «Я все еще держу себя в руках, – писал он ей, – и ты тоже держи, и все наши родные тоже. Не позволяй ничему плохому случиться с собаками и кошкой, заботься о них так же хорошо, как ты всегда и заботилась». В заключение он написал: «Знаешь, мама, правда об этой истории должна когда-нибудь всплыть на поверхность».

Многие члены парламента выступали за отмену смертной казни в Великобритании, однако правительство консерваторов настаивало на том, что она является важным сдерживающим фактором в обществе, где все больше проявляется насилие. Максвелл Файф уверял общественность в исключительной надежности системы правосудия¹⁵. В 1948 году он заявил в палате общин, что тот, кто думает, будто в Британии могут повесить невиновного, живет в «царстве фантазий».

Однако Гарри считал, что Дерек Бентли был невиновен, а также что Тимоти Эванс также мог быть невиновен. Они оба были неграмотными молодыми людьми из рабочего класса, с низким уровнем интеллекта, их семьи считали, что ими манипулировали сообщники, а суды не защитили. Общественное возмущение по поводу повешения Дерека Бентли укрепило аргументы в пользу отмены смертной казни; Гарри надеялся, что сомнения в виновности Тима Эванса укрепят эти аргументы еще сильнее.

* * *

Доктор Льюис Николлс, директор судебно-медицинской лаборатории Нового Скотленд-Ярда, исследовал образцы, которые патологоанатом Кэмпс взял у тел, найденных в доме десять на Риллингтон-плейс¹⁶. Он изучил одежду и другие вещи, которые надевал Редж Кристи, а также предметы, найденные в саду, среди которых были: множество костей, многие из которых были обуглены и сломаны; ржавое мусорное ведро; квадратная стеклянная банка, прикрепленная к резиновой трубке; пуговицы, заколки, большие пучки волос; темное пальто и юбка; несколько зубов; полосы газеты, выпущенной в июле 1943 года; маленькая жестяная банка, в которой было четыре пучка лобковых волос. Судебно-медицинская экспертиза по этому делу была способна затмить своим масштабом любую другую в истории Скотленд-Ярда.

Доктор Николлс начал с того, что отобрал человеческие кости среди костей кур, крыс и прочих животных, а затем передал их Ричарду Харрисону, директору анатомического отделения Лондонской больницы в Уайтчепеле. Доктор Харрисон разделил кости по возрасту и собрал из них скелеты двух людей: невысокой женщины тридцати с небольшим лет, у которой отсутствовал череп, и высокой женщины двадцати лет. Из них он с коллегами сконструировал трехмерные пластиковые «образы» женщин. Проведя спектрографический анализ зубов, Харрисон обнаружил, что один из них был покрыт коронкой из палладиево-серебряного сплава, который использовался в Центральной Европе. Чтобы определить, когда были захоронены эти кости, он попросил сотрудника Королевских ботанических садов изучить корни куста, который пророс сквозь одну из этих костей.

В Скотленд-Ярде доктор Николлс проанализировал одежду, в которую был одет Кристи при аресте, а также ту, что была в чемодане, оставленном им в общежитии Роутон-хаус. Он обнаружил сперму почти на всех этих предметах одежды. «Я осмотрел пакет № 4 и обнаружил на брюках пятно спермы, содержащей сперматозоиды, на внутренней стороне правого отверстия ширинки с нижней стороны, – писал Николлс в своем отчете. – Я обнаружил пятно спермы на подкладке левого кармана. На переднем клапане рубашки есть обширные участки таких пятен: в этой сперме обнаружены сперматозоиды». Он обнаружил сперму даже на жилетах и обуви Кристи.

Николлс сравнил лобковые волосы в жестяной банке с волосами жертв убийства. Он предположил, что один пучок мог быть взят у Этель, но не мог найти совпадений с остальными. Возможно, эти зловещие трофеи достались Кристи от тел, найденных в саду, или от других еще неизвестных жертв. Николлс не смог найти следов барбитуратов в органах Этель Кристи – то есть она не принимала снотворное, как утверждал ее муж.

Доктор Кэмпс посчитал, что женщины, чьи тела нашли в нише, были отравлены газом до смерти, потому что их кожа была очень розовой, однако Николлс сообщил ему, что количество угарного газа в их крови не было смертельным. Уровень насыщения составлял тридцать-сорок процентов – этого достаточно, чтобы женщины потеряли сознание, но не погибли. Кэмпс вернулся на Риллингтон-плейс, чтобы проверить температуру в нише, и обнаружил, что там холодно, как в холодильнике. Именно этим, а не газом, объяснялась их покрасневшая кожа. Холод также скрыл глубину следов на их шеях. Кэмпс решил, что женщин могли лишить сознания с помощью газа, причиной смерти каждой из них стало удушение.

Доктор Николлс обнаружил сперму в телах женщин. Она также сохранилась благодаря низкой температуре в нише. Ее количество позволило Николлсу предположить, что жертвы оставались в горизонтальном положении после полового акта: должно быть, их изнасиловали, когда они умирали. Он и Кэмпс пришли к выводу, что Кристи был не только убийцей, но и некрофилом. Ему нравилось заниматься сексом с мертвыми или лишенными сознания женщинами.

* * *

В письме к Ребекке Уэст от 13 апреля Фрин Теннисон Джесси назвала Риту Нельсон и Гекторину Макленнан, последних жертв Кристи, «бедняжками», представительницами «печального эмигрантского населения Лондона, где девушки могут исчезнуть и по ним никто не будет скучать»¹⁷. Она считала их взаимозаменяемыми типами, «жертвенницами», по ее выражению, чья жизнь неизбежно должна была закончиться в результате насилия¹⁸.

Однако показания, полученные в полиции, позволили составить более сложную картину жизни Риты и Гекторины. Обе они пытались, пусть и хаотично, обрести свободу и независимость в Лондоне. Они могли торговать телом за деньги или услуги, как многие женщины с ограниченным достатком, но ни одна из них не зарабатывала на жизнь только проституцией.

Рита Элизабет Нельсон родилась в Белфасте в 1927 году, в семье она была второй из трех дочерей¹⁹. После развода родителей в 1930 году она почти не видела отца, но с матерью оставалась близка. В тринадцать лет Риту обвинили в краже, в подростковом возрасте она обзавелась и другими судимостями: одна была получена за приставание, другая за пьянство, третья за нападение на полицейского. Местный сотрудник полиции описал ее как «дитя по поведению», а ее мать заметила, что Рита «обладала забавными манерами» и имела «пристрастие» к мужчинам. Следующие несколько лет Рита провела под наблюдением психиатрической службы и работала горничной в больницах и гостиницах.

В начале 1952 года Рита сбежала из-под надзора, перебравшись в Лондон. Сначала она устроилась санитаркой в больницу на Грейт-Ормонд-стрит, потом официанткой в кафе на Голдхок-роуд в районе Шепердс-Буш. Когда в кафе выдавалось свободное время, она стояла с блокнотом для рисования в руках и сигаретой в зубах, делая зарисовки посетителей, многие из которых были водителями грузовиков с местной автобазы «Бритиш роуд сервисис».

– Я хочу запечатлеть жизнь такой, какая она есть, – говорила она.

Клиентам она рассказывала, что изучает искусство в Кенсингтоне.

Редж Кристи, который в то время работал в офисе «Бритиш роуд сервисис», был завсегдатаем этого кафе. Он представился Рите как увлеченный фотограф, разделявший ее интерес к искусству. В разных кафе неподалеку от Голдхок-роуд он уже подружился с несколькими девушками, среди которых были: Лилит «Лолли» Кэмпбелл, двадцатилетняя студентка художественного факультета родом с острова Скай; ее высокая подруга Кэй, жившая со своей бабушкой в Шепердс-Буш; еще одна Рита, миниатюрная и красноречивая девушка лет восемнадцати, часто носившая зеленые вельветовые брюки; Элси Моррис, двадцатидевятилетняя работница фабрики из Ноттинг-Хилла; а также девушка, сопровождавшая Кристи на Риллингтон-плейс, чтобы посмотреть фейерверк в ноябре 1951 года. Хозяйка кафе рассказала, что однажды Кристи пришел с разбитыми очками и поцарапанным лицом, как будто кто-то отбивался от него.

Рита Нельсон отличалась игривым и оживленным поведением. Она красила волосы в блонд, любила носить красную помаду, красный лак для ногтей и изысканные украшения (серьги в виде цветов, тонкую цепочку из желтого металла вокруг лодыжки, часы из белого металла на запястье). Коллеги подшучивали над тем, что предметы одежды на ней не сочетаются, например, фиолетовая юбка с красным шарфом. «Я люблю яркие цвета, – говорила она. – По-моему, это одни из самых приятных вещей в жизни». Каждую неделю она исправно писала своей матери в Белфаст, часто прикладывая к письму деньги.

В конце года Рита помогала на кухне в отеле «Девоншир армс» и там же жила, но, когда ее оттуда уволили (как «непригодную»), она сняла меблированную комнату в районе Шепердс-Буш. Одна из девушек в общежитии услышала, что Рита работала моделью у фотографа, – возможно, она позировала Кристи, который вывешивал объявления о съемках на досках у газетных киосков в районе Паддингтон: «Кристи, фотограф, Риллингтон-плейс, дом 10»²⁰.

В ноябре 1952 года Кристи показал фотографии Этель Кристи, Риты Нельсон и Кэй Малони женщине в ресторане «Лайонс-корнер-хаус» у Мраморной арки, назвав их своей женой и дочерями. Женщина сообщила об этом в полицию через четыре месяца, сказав о сходстве этих фотографий с теми, что она видела в газетах. Если это было так, то Кристи сфотографировал Риту и Кэй за несколько недель до того, как убил их.

Рита приехала в Северную Ирландию к матери на Рождество и привезла в подарок тридцать шиллингов. Вернувшись в Лондон, она устроилась заварщицей в чайную «Джей Лайонс» в Шепердс-Буш, получая три фунта и одиннадцать шиллингов в неделю. Через несколько дней управляющая заметила нечто «любопытное» в ее фигуре и перевела на кухню – считалось, что беременным не подобает обслуживать посетителей. В конце той же недели начальница увидела, как Рита потеет, вытирая столовые приборы, отвела в сторону и предложила уйти. Когда 10 января 1953 года в главном офисе «Лайонс» Рита получила свою зарплату за последнюю неделю, ее отправили на осмотр к медработнице этой сети ресторанов, доктору Дороти Саймерс. Та подтвердила, что Рита находится на шестом месяце беременности и дала ей письмо, чтобы она отнесла его в больницу «Самаритан» на Марилебон-роуд, куда помещались незамужние беременные женщины и где принимались их новорожденные дети.

В течение следующих нескольких дней Риту никто не видел. Хозяйка квартиры в Шепердс-Буш заявила о ее пропаже 17 января, а через три дня после этого ее комнату вскрыли, разобрав замок. Все вещи Риты, казалось, были на месте. Она оставила в ящиках и шкафах одежду, косметику и другие вещи, среди которых было тартановое болеро, флакон духов, двенадцать пар чулок, шесть пар обуви, восемь шарфов, два желтых металлических подноса с изображением королевы и принца Филиппа, красный кардиган, пара коричневых брюк, пять пальто, две помады, пудреница, всевозможные ожерелья, броши, кольца и серьги, а также белый портсигар. Письмо в больницу «Самаритан» все еще находилось в этой комнате, как и зарисовки с посетителями кафе.

В конце февраля мать Риты написала из Белфаста хозяйке дома, обеспокоенная тем, что уже несколько недель не получала от дочери писем.

«Я глубоко сожалею, что не могу сообщить вам никаких новостей (ни хороших, ни плохих) о вашей дочери Рите! – ответила хозяйка. – Это самое загадочное происшествие, которое когда-либо случалось в моем доме. Прошло уже шесть недель с тех пор, как ее видели в последний раз. Если бы она взяла с собой необходимые вещи, например, наручные часы, продовольственную книжку, всю свою одежду и обувь (которой у нее шесть пар), я бы вполне могла понять ее исчезновение! Все, что я знаю о ней, – это то (и мне очень жаль, что приходится вам это писать), что она была беременна».

По словам хозяйки, она узнала о беременности Риты только уже после ее исчезновения. В ее комнате она нашла несколько писем от ухажеров, в том числе, «конечно же, американцев». Похоже, она предполагала, что Рита скрылась по собственной воле, и что, забеременев, она потеряла право на сочувствие.

«На вашем месте я бы так не переживала! – писала хозяйка матери Риты. – Дочь, ведущая себя так по отношению к матери, не заслуживает ни капли слез. У меня тоже есть дочь, и, слава Богу, одна из лучших, которых Он когда-либо создал. Она мой единственный ребенок – и очень счастлива в браке, детей у нее нет, зато есть прекрасный дом и все блага, которые только можно хотеть от жизни. Жаль только, что такие матери, как вы, не могут разделить мою радость и счастье иметь такую идеальную дочь». Это была прикрытая состраданием жестокость по отношению к убитой горем матери, но, возможно, хозяйка так старалась успокоить сама себя тем, что ее собственная дочь выросла хорошей, а потому ей ничего не угрожает.

Когда Риту обнаружили в нише квартиры Кристи, на ней были бежевое платье, розовая комбинация и голубой вязаный кардиган, а ногти на руках были выкрашены в красный цвет. Она все еще носила ребенка. Кристи заявил в полиции, что она пришла к нему домой, потому что хотела снять комнату, и при этом не упомянул, что уже был с ней знаком. Вполне возможно, что Рита искала жилье в январе, опасаясь, что хозяйка выгонит ее, когда узнает о беременности и увольнении. А возможно, Кристи сказал ей, что может прервать ее беременность, хотя она была уже на очень большом сроке для аборта. Вероятно, она была в довольно отчаянном положении, чтобы рискнуть. Обстоятельства не позволяли ей оставить ребенка, и ей предстояло не только родить, но и опять расстаться со своим младенцем.

Гекторина Маккей Макленнан, последняя жертва Кристи, родилась в Глазго в 1926 году²¹. В двадцать один год у нее появилась незаконнорожденная дочь Мэрион, а через год она переехала с семьей в Англию. Она с дочерью, ее родители, а также две сестры и два брата поселились в районе Эрлс-Корт на западе Лондона. Ина, как ее называли, была высокой брюнеткой, носила яркую, хотя и растрепанную одежду: коричневый твидовый костюм, белую блузку, красный галстук, кожаные перчатки, черные туфли на высоком каблуке, красное пальто. Она много курила.

Ина и ее младшая сестра Бенджамина начали встречаться с парой бирманских летчиков, которых навещали в Портсмуте по выходным, и в 1950 году Ина забеременела от своего ухажера по имени Кхин Маунг Сое Хла. По словам самой Ины, они поженились в Портсмуте в том же году, и Хла навещал ее в Эрлс-Корте после рождения их дочери Джулин в январе 1951 года. Когда он вернулся в Бирму, Ина подала заявление на получение паспорта, чтобы она с детьми могла присоединиться к нему. Она начала откладывать деньги на поездку.

В течение следующих двух лет Ина устраивалась на работу горничной и уборщицы в кинотеатре, но ей с трудом удавалось сводить концы с концами. В конце 1952 года она устроилась на работу по уходу за ребенком Алекса и Дороти Бейкер в Ноттинг-Хилле за один фунт в неделю. Алекс, водитель грузовика, сорока четырех лет, влюбился в Ину и в январе оставил семью, чтобы переехать с ней в комнату в районе Хаммерсмит. Через две недели они поссорились, он разозлился на то, что однажды вечером она не пришла домой. Ина порвала с Алексом, и он вернулся к себе домой.

Через несколько дней в Холланд-парке к Ине подошел мелкий вор Фрэнк Кольер, известный по прозвищу «Рон». Заметив, что Ина выглядит «потрепанной», Рон предложил угостить ее завтраком. В течение нескольких недель они бродили вместе, останавливаясь в ночлежных домах и изредка у ее родных в Эрлс-Корте.

В конце года родители Ины переехали обратно в Шотландию вместе с ее старшей дочерью Мэрион, которой уже исполнилось пять лет. Младшая сестра Энни тоже вернулась вслед за родителями в январе 1953 года вместе с Джулин, второй дочерью Ины, которой было почти два года. К этому времени Ина была беременна в третий раз. Она рассказала Рону, что отец будущего ребенка букмекер по имени Билл Уирд, который выпивал в пабе «Джордж и дракон» в Хаммерсмите. «Он неплохо выглядит, – рассказывала Ина, – но он сорвал с меня одежду». Она потеряла работу официантки, как и Рита Нельсон, потому что слишком много «вертелась».

В середине февраля в молочном баре Ноттинг-Хилла Рон заметил, что Ина покраснела от неловкости, узнав за стойкой мужчину в «роговой оправе». Рон спросил ее, кто это такой.

– Это парень, с которым у меня были проблемы, – ответила Ина. – Он доставил мне неприятности.

Позже Рон опознал в этом парне Реджа Кристи.

Через несколько дней в Гайд-парке Рона остановил полицейский и обвинил его в ограблении дома на территории района Экрон. Рон сразу же признался в содеянном и достал из карманов несколько украденных вещей. При аресте Рона полицейский обратил внимание на высокую девушку в красном пальто, которая была с ним. Как вспоминал этот констебль криминальной полиции, у нее были «косые глаза» и «грязный вид».

В тот день Ина пришла в квартиру своего бывшего парня Алекса, дождалась на улице, пока его жена не выйдет из дома, а затем заявила ему, что хочет снова быть вместе. Он знал, что Ина беременна от другого мужчины, но согласился вновь оставить семью ради нее.

Алексу и Ине негде было жить вместе, поэтому следующие несколько ночей они провели в круглосуточных кафе или у друзей. В пятницу 20 февраля Алекс проводил Ину в тюрьму Брикстон, где Рон ожидал суда. Она дала Рону немного табака и бумаги для папирос, а также сказала ему, что она без денег и в отчаянии. Она была «на дне», как сама выразилась. Рон посоветовал ей обратиться за помощью к своей жене Флоренс, с которой он расстался, в районе Илинг, а также к методистскому священнику в районе Марилебон, который в прошлом тепло к нему относился. Ина обратилась к ним обоим, заявив, что беременна от Рона. Священник не предложил ей никакой помощи, но жена Рона была соцработницей и согласилась помочь: Флоренс Кольер угостила Ину чашкой чая в кафе, дала 35 шиллингов на аренду комнаты, а через неделю передала ей одежду и еще один фунт. Она убеждала Ину отправиться на эти деньги к семье в Шотландию.

Алекс Бейкер рассказал полицейским, что он знал, где была Ина в ту неделю, когда ее убили. Во вторник, 3 марта, в очень туманный лондонский день, Ина стояла одна у кинотеатра «Гомон» в Хаммерсмите. К ней подошел Редж Кристи и спросил, не нужно ли ей где-то остановиться; по его словам, он до этого видел ее с мужчиной в кафе и заметил, что она выглядит несчастной. Ина согласилась прийти к нему в квартиру позже. Они встретились напротив станции Лэдброк-гроув в 19:30, но когда Кристи увидел с ней Алекса, то начал уходить. Ина последовала за ним и уговорила позволить ее «мужу» проводить их до дома. По словам Алекса, Кристи сказал ей: «Я просил тебя не говорить об этом никому, даже твоему мужу, потому что я не хочу, чтобы куча людей наводили справки об этой квартире». Он согласился оставить их у себя на несколько дней, но сказал, что они не могут спать в одной постели, его жена не одобрит это, если вдруг вернется домой.

В ту ночь температура опустилась ниже нуля, и все они остались на кухне, единственной отапливаемой комнате в квартире. Ина сидела в шезлонге, обвязанном веревкой, Кристи устроился на деревянной доске, лежащей на ведре с углем, а Алекс – в маленьком деревянном кресле. Ина и Кристи ночевали следующие два дня на кухне, а Алекс – на матрасе в спальне.

Утром в пятницу, 6 марта, в очередной туманный день, Алекс и Ина забрали свои социальные выплаты на бирже труда в Шепердс-Буш. Ина сказала Алексу, что собирается вернуться на Риллингтон-плейс, чтобы встретиться с Кристи в полдень – как рассказывал Алекс, «она сама не знала зачем», – и присоединится к Алексу в закусочной в 15:00. В три часа она не появилась, и Алекс пошел искать ее к дому десять. Кристи сказал ему, что не видел Ину. Угостив Алекса чаем, он помог ему в ее поисках на улицах района Шепердс-Буш.

Позже, давая признательные показания в полиции, Кристи утверждал, что Ина пришла к нему домой вечером и отказывалась уходить до прибытия Алекса. Однако Алекс говорил, что она приходила на Риллингтон-плейс днем, по договоренности, и знала, что ее возлюбленный ждет ее в другом месте. Должно быть, именно в тот день Кристи ее и убил. Через две недели он покинул свой дом.

Алекс был единственным источником сведений о последних днях Ины и мог скрыть истинную природу ее взаимоотношений с Кристи, не желая рассказывать полицейским, что Кристи на самом деле предложил прервать беременность Ины, а не сдать ей комнату. Эта версия объясняет, почему она пообещала никому не говорить о том, что была в гостях у Кристи, и почему он был раздражен тем, что она пришла со своим «мужем». Если Алекс и Ина оставались в доме на Риллингтон-плейс, пока она подвергалась процедуре, то она могла вернуться в пятницу для повторного осмотра или чтобы сделать что-то для Кристи в качестве оплаты. Алекс мог солгать обо всем этом, потому как не хотел признаваться, что вступил в преступный сговор.

«Хотя в данный момент беременность не наблюдается, – отметил доктор Кэмпс, проводивший вскрытие Ины, – утолщение матки свидетельствует о перенесенной беременности». Он добавил, что «выделения могли быть выражены из обоих сосков». Полицейские не придали этому моменту значения, но это наводило на мысль, что Ина совсем недавно потеряла или «избавилась» от ребенка.

Ина была неряшливой и своенравной, но любовники были от нее без ума. Когда в феврале она бросила Алекса, он присылал ей тоскливые письма. «Здравствуй, Ина, дорогая! – начиналось одно из них. – Я не люблю писать такие письма, так как у тебя могут быть неприятности, но, честно говоря, Ина, мне нравится их писать, потому что я не могу тебя увидеть и поговорить с тобой… Надеюсь, что у тебя все хорошо, и умираю от желания увидеть тебя»²². Он умолял ее хотя бы о паре слов поддержки. «Я совсем потерялся здесь, Ина, дорогая».

Рон тоже слал записки Ине из тюрьмы Брикстон. «Моя самая любимая, – писал он, – если бы ты знала, как сильно я тебя люблю, то ты наверняка вспыхнула бы ярким пламенем».