Дожидаясь новой встречи с Кристи, Гарри продолжал публиковать статьи в своей газете. Он писал их в офисе «Пикториал» и «Миррор», который с 1920 года располагался в здании Джералдин-хаус рядом с Флит-стрит¹. Широкий стол, за которым он работал, был уставлен пишущими машинками, настольными лампами, лотками для бумаг, пепельницами и рядами черных бакелитовых телефонов. Свет проникал в помещение через наклонные окна и мерцал, отражаясь от шаров на потолке.

В субботу, 4 апреля, Гарри написал статью о горничной Руби Крокет, на чьей свадьбе он побывал в тот день². Руби скрыла от жениха, что ее только что осудили за кражу в Кройдонском магистратском суде. В воскресенье, проснувшись в номере для новобрачных, уже не только Руби, но и читатели «Пикториал» будут знать секрет, о котором ее новоиспеченный муж даже не подозревал. Еще Гарри опубликовал в том же издании короткую заметку о том, что для защиты Кристи назначены солиситоры из конторы «Клифтонс», не упомянув, что его газета как раз и оплачивает их услуги.

Гарри заново изучил подробности дела об убийствах в семье Эвансов. В библиотеке газетных вырезок было несколько статей о них, а Рой Артур, солиситор из конторы «Клифтонс», получил стенограмму суда над Эвансом от барристера, который представлял интересы подсудимого в 1950 году³. Возможно, Кристи выбрал Гарри вместо конкурента из «Санди диспэтч», потому что был впечатлен его славой репортера.

– Я хочу, чтобы статьи обо мне писал Гарри Проктер, – сказал он Рою Артуру в магистратском суде.

Возможно, Кристи считал Гарри своим союзником, возможно, даже пешкой после их встречи в 1949 году. Однако на этот раз Гарри не так легко было обвести вокруг пальца.

* * *

Берил Сюзанна Эванс, двадцатилетняя еврейка, которую в декабре 1949 года нашли убитой вместе с дочерью в доме десять на Риллингтон-плейс, выросла в нескольких улицах от этого дома, на Кембридж-Гарденс⁴. Во время войны ее вместе с младшими братьями и сестрой эвакуировали в графство Суррей, а после возвращения в лондонский район Ноттинг-Хилл в 1943 году она помогала ухаживать за матерью, которая страдала от плеврита и бронхиальной пневмонии.

По словам своего младшего брата, Берил была веселой и ласковой девочкой. Она часто насвистывала и пела дома песню «Белое Рождество» Бинга Кросби, причем громко и не в такт. Их мать умерла в марте 1947 года, и вскоре после этого Берил встретила Тимоти Эванса на свидании вслепую. Тим, как и Берил, был невысоким и темноволосым. Они поженились в сентябре того же года, когда ему было двадцать три, а ей только исполнилось восемнадцать.

Первое время пара жила с семьей Тима в доме одиннадцать на Сент-Маркс-роуд. Берил работала телефонисткой в отеле «Гровенор» у вокзала Виктория, а Тим – водителем фургона в компании «Ланкастер фудс» в Ноттинг-Хилле. После рождения Джеральдины в 1948 году они переехали недалеко, сняв две комнаты на верхнем этаже дома десять на Риллингтон-плейс.

Тим выпивал в отеле «Кенсингтон-парк», а также в пабах у станции Лэдброк-гроув, где его знали как дерзкого парня, склонного преувеличивать и сочинять небылицы. За один субботний вечер он мог выпить до десяти пинт пива. К лету 1949 года они с Берил постоянно ссорились. Она жаловалась, что он слишком много времени проводит в пабах, тратит деньги на выпивку и азартные игры, а также бегает за другими девушками, а он обвинял ее в расточительности и нечистоплотности. В августе Берил с сожалением обнаружила, что беременна вторым ребенком, рождение которого еще сильнее привяжет ее к дому и сократит семейные доходы.

В ноябре вся семья пропала, а в конце месяца Тим Эванс сдался полицейским в округе Мертир-Тидвил, недалеко от места своего рождения в Южном Уэльсе.

– Я хочу сдаться, – объявил он дежурному констеблю 30 ноября. – Я избавился от своей жены.

– В каком смысле избавились? – спросил полицейский.

– Выбросил в канализацию, – ответил Тим. – Я не могу спать и хочу снять этот груз с души.

Тим Эванс рассказал, что Берил угрожала убить себя и Джеральдину, если не сможет прервать вторую беременность, поэтому он дал ей флакон с абортивным препаратом, который получил у мужчины в придорожном кафе. Когда Тим 8 ноября вернулся с работы, то обнаружил Берил мертвой на их кровати. Он предположил, что ее убило это зелье.

Он покормил Джеральдину, лежавшую в кроватке, сел за стол и выкурил сигарету, а рано утром, по его словам, спустил тело Берил с лестницы и опустил его головой вниз в сточную канализацию перед домом. Затем он уехал к своим тете и дяде в Мертир-Вейл, найдя кого-то, кто будет присматривать за его дочерью.

После получения этой информации сотрудники Ноттинг-Хилла отправились на Риллингтон-плейс, чтобы осмотреть стоки перед домом десять – крышка люка была настолько тяжелой, что ее смогли поднять только трое полицейских, взяв из гаража в конце улицы монтировки и отвертки. Внутри ничего не было.

Когда Эвансу сказали, что в сточной канализации никого нет, он признался, что ввел валлийских сотрудников полиции в заблуждение.

– Нет, – сказал он им. – Я сказал это, чтобы защитить человека по имени Кристи. Про человека в придорожном кафе тоже неправда. Сейчас я скажу вам, как все было на самом деле.

В своем втором заявлении Эванс утверждал, что Редж Кристи предложил Берил сделать аборт, заверив ее и Тима, что у него есть квалификация для проведения этой операции – он показал Тиму медицинские книги в своей квартире, – но предупредил их, что одна из десяти таких операций заканчивается летальным исходом. Тим не хотел, чтобы Берил шла на это, но она была полна решимости. Перед тем как уйти на работу 8 ноября, Тим сказал Кристи, что «все в порядке», тот может приступать к аборту.

Тим рассказал, что, когда вернулся в 18:30 тем же вечером, Кристи уже ждал его в коридоре. «Поднимайся, – сказал Кристи. – Я пойду за тобой».

Наверху Кристи предупредил: «У меня плохие новости. Ничего не вышло», – и показал ему тело жены на кровати. По словам Тима, Берил истекала кровью изо рта и «нижней части тела».

Как сказал Тим, Кристи отнес труп Берил в пустую комнату на втором этаже – ее пожилой жилец, мистер Китченер, лежал в больнице, – и сказал Тиму, что позже спустит тело в канализацию. «Тебе лучше пойти спать, – сказал Кристи, – а об остальном я позабочусь». (Позже Тим изменил эти показания и сказал, что помог Кристи отнести тело в комнату на втором этаже, когда услышал, как тот пыхтит и отдувается на лестнице.)

По словам Тима, Кристи покормил девочку, пока Тим был на работе в среду, а вечером сказал ему, что нашел бездетную пару в Восточном Актоне, к западу от Ноттинг-Хилла, которая готова взять ее к себе. Когда Тим вернулся с работы в четверг, Кристи сказал, что пара забрала к себе девочку и он скоро пришлет ей стульчик для кормления, коляску и одежду. Тим продал оставшуюся мебель и в понедельник, 14 ноября, отправился в Уэльс. Через неделю он ненадолго вернулся в Лондон, намереваясь, по его словам, повидаться с Джеральдиной, но Кристи сказал, что не надо, пусть она сначала немного освоится в новом доме.

После второго признания Тима полицейские из Ноттинг-Хилла вернулись на Риллингтон-плейс. Они обыскали квартиру Эвансов на верхнем этаже, где нашли украденный портфель, и попросили Реджа Кристи приехать для допроса в участок на Лэдброк-гроув. Некоторые сотрудники полиции Ноттинг-Хилла знали Кристи, так как во время войны он служил констеблем запаса в соседнем полицейском участке.

На допросе 1 декабря 1949 года Кристи отрицал свою причастностью к исчезновению Берил и Джеральдины. Он сказал в полиции, что всегда считал Тима «немного того», он знал, что Тим бил Берил, и слышал, как тот угрожал «прикончить ее». По словам Кристи, он знал, что Берил принимала препараты, чтобы вызвать выкидыш:

– Я сказал ей в присутствии своей жены, что она выглядит как ходячая развалина, и посоветовал прекратить это делать. Мы с женой предупредили ее о последствиях, и она пообещала нам обоим, что прекратит принимать наркотики.

Он отверг утверждение Тима о том, что предложил ей сделать аборт. У Этель Кристи, которую допросили в тот вечер по адресу Риллингтон-плейс, дом десять, были похожие показания.

Затем 2 декабря детектива-инспектора по имени Джеймс Блэк отправили в Уэльс, чтобы арестовать Тима под предлогом того, что полиция обнаружила в его квартире украденный портфель. Тем временем лондонские сослуживцы инспектора вернулись в дом десять, чтобы провести более тщательный обыск. В душевой комнате на заднем дворе они обнаружили тела жены и дочери Тима, частично скрытые кусками дерева. Они обе были задушены. Распухшее лицо Берил было все в синяках. В ее утробе был мальчик – срок около шестнадцати недель.

Полицейские из Ноттинг-Хилла позвонили инспектору Блэку в Уэльс и сообщили, что нашли два тела на Риллингтон-плейс. Ему велели не говорить об этом Тиму Эвансу, а просто сразу же привезти его обратно. Блэк отвез Тима в Лондон на поезде. На станции Ноттинг-Хилл старший инспектор Джордж Дженнингс сообщил Тиму, что в душевой нашли тела его жены и дочери. Он показал ему две стопки одежды – на одной из них лежал галстук, которым была обмотана шея Джеральдины.

После этого Тим заявил, что это он их убил. Во время долгого допроса он объяснил Дженнингсу и Блэку, что вечером 8 ноября они с Берил поссорились из-за денег и он задушил ее веревкой из своего фургона. Он связал ее тело, отнес в комнату на втором этаже, а затем в душевую. В течение следующих двух дней он оставлял дочь одну, пока ходил на работу, а вечером 10 ноября убил ее:

– Я взял свою дочку из кроватки в спальне, взял галстук и задушил ее.

В полночь, по словам Тима, он положил ее тело рядом с телом матери в душевой.

– Затем я пробрался наверх и всю ночь пролежал на кровати, полностью одетый.

Закончив исповедь, Тим сказал:

– Какое облегчение от того, что я выложил все начистоту. Мне стало гораздо лучше.

Выслушав обвинение в убийстве своей жены, Тим ответил:

– Да, это так.

В тюрьме Брикстон он подтвердил медицинскому работнику, что убил ее.

По новой системе юридической помощи Тиму назначили солиситора и барристера, чтобы они защищали его интересы в суде. Вслед за этим он снова изменил свои показания и вернулся к заявлению, что Берил погибла от рук его соседа, который, как теперь рассказывал Тим, убил и Джеральдину.

– Это сделал Кристи, – настаивал он.

Однако адвокаты опасались, что это не спасет Тима. Он уже подписался под своим подробным признанием в двух убийствах.

Государственная сторона обвинения постановила привлечь Тима Эванса к ответственности за убийство дочери. Согласно английским законам, человека можно судить только за одно убийство. Судьи полагали, что Эванс сможет защитить себя от обвинений в непредумышленном убийстве жены, сославшись на провокацию. При обвинении в убийстве дочери у Тима не было возможности защититься.

На суде над Тимом Эвансом в Олд-Бейли, состоявшемся в январе 1950 года, Гарри наблюдал за тем, как Кристи дает показания в пользу обвинения. Государственный барристер представил Кристи как образцового гражданина, который получил ранение в бою Первой мировой войны и отметился офицерской службой в полиции, когда шла Вторая мировая. Он выглядел настолько слабым, что судья предложил ему сесть на свидетельское место. Барристер защиты попытался дискредитировать Кристи, расспрашивая его о судимостях, но не смог извлечь никакой пользы: он узнал о преступлениях Кристи лишь накануне судебного процесса, а самое последнее из этих преступлений было совершено в 1933 году.

Кристи отверг все, в чем его обвинял Тим Эванс. Он настаивал на том, что из-за многочисленных физических недугов не смог бы поднять и перенести тело. От Тима он узнал, что Берил и Джеральдина уехали в Бристоль. По словам Кристи, Тим выглядел тогда «крайне рассерженным, расстроенным, действительно вне себя, как после сильной ссоры». Кристи утверждает, что в ночь на 8 ноября он услышал «стук» на верхнем этаже, «как будто передвигали что-то тяжелое».

Этель Кристи в своих показаниях подтвердила слова мужа. Она сказал, что тоже слышала «удар» наверху той ночью.

Когда Тим Эванс подошел к месту для свидетелей, то сказал, что покинул Лондон по совету Кристи, считая, что Берил умерла во время попытки совершить аборт.

– Почему же тогда вы сказали полицейским Ноттинг-Хилла, что сами убили жену и дочь? – спросил адвокат обвинения.

– Ну, я подумал, что если не дам показания, то полицейские спустят меня с лестницы и начнут избивать.

Он утверждал, что пребывал в отчаянии, когда делал признание:

– Я не знал, что моя дочь мертва, пока инспектор Дженнингс не сказал мне об этом. Мне было незачем больше жить.

Однако Тим не смог объяснить, почему пытался защитить Кристи в своем первом заявлении валлийским полицейским. Не было у него и ответа, почему Кристи мог совершить эти убийства.

– Можете ли вы предположить, почему он мог задушить вашу жену? – спросил прокурор.

– Ну, он был дома весь день, – отозвался Тим.

– Можете ли вы предположить, почему он мог задушить вашу жену? – повторил прокурор.

– Нет, не могу.

– Можете ли вы предположить, почему он мог задушить вашу дочь два дня спустя?

– Нет.

Присяжным потребовалось всего сорок минут, чтобы признать Тима Эванса виновным. Он был казнен в марте 1950 года.

Однако теперь, когда Кристи признался в убийстве четырех женщин в доме десять на Риллингтон-плейс, Гарри подумал, что Эванс все-таки мог быть невиновен. Возможно, Тим не солгал во время своего второго признания в Уэльсе, когда сказал, что Берил согласилась сделать аборт, а позже – по какой-то причине – уже солгал, когда отказался от сказанного. Гарри понимал, что его эксклюзивный материал о Кристи станет еще более захватывающим, если удастся доказать, что Тим Эванс был повешен по ошибке.

* * *

Джордж Стоуньер из журнала New Statesman посетил Северный Кенсингтон в сумерках одного из понедельников весной 1953 года⁵. Он прошел мимо монахини в черно-белом одеянии и тунике, а также мимо пары вест-индийцев «со странными нарядными рубашками, которые выглядывали из-под плащей», а затем свернул на Риллингтон-плейс. Там он присоединился к двадцати с лишним прохожим – в основном это были женщины, – которые молча наблюдали за домом десять с тротуара. Каждая деталь этого дома казалась ему зловещей: трещины во входной двери, блестящие пятна, на которых вытерлась зеленая краска, пять занавешенных окон.

Вдруг из дома девять вышел мужчина, приставил лестницу к фасаду и принялся мыть окна. «Как кружила его тряпка! – писал об этом Стоуньер. – Как тщательно она чистила окна, как громко скрипели под ней стекла!» Небольшая толпа у дома немного расслабилась, наблюдатели начали общаться – о своих садах, скачках в городе Ньюмаркет, ценах на цветную капусту. Мужчина продолжал энергично тереть стекло. Стоуньер заметил, что этим он как будто давал понять, «что ему нечего скрывать, его окна не боятся пропускать солнечный свет».

Жители Риллингтон-плейс были раздосадованы тем, сколько внимания приковано к их улице⁶.

– На всей улице теперь этот отпечаток, – пожаловался один из них. – Мы тут все честные люди, рабочие, и нам непонятно, почему мы должны страдать за преступления других людей.

Элис Макфадден из дома три сказала, что ей и родным пришлось встать на защиту детей, которых начали дразнить в школе. Ее муж Дейв рассказал репортерам, что его коллеги подшучивали над ним, спрашивая, не нашлись ли еще тела в доме десять.

– Это ужасно, – признался он. – Как только я прихожу на работу, они спрашивают, какой сегодня «счет».

Алекс, брат Дейва, пришел в ярость, обнаружив на улице фотографа, когда одним субботним вечером возвращался из паба. Он схватил его камеру и бросил на землю.

Миссис Макфадден направила в Кенсингтонский совет петицию о переименовании их улицы, и эту бумагу подписали восемьдесят три ее совершеннолетних жителя. Только Джон Кларк из дома тринадцать воздержался, потому что только что напечатал свой адрес на тысяче листовок для своего бизнеса по мойке окон.

Во время полицейского опроса соседи сказали, что Редж и Этель Кристи выглядели приличными людьми, почти слишком хорошими для жителей этого района. Лейла Даймонд из дома тринадцать на Риллингтон-плейс отметила, что мистер Кристи хорошо одевался, а миссис Кристи была тихой леди. Уильям Свон из дома девять рассказал, что Редж всегда отправлялся на работу в костюме и часто брал с собой свернутый зонтик. Другой сосед описывал его как вежливого человека, который приподнимал шляпу перед каждой знакомой женщиной. Маргарет Плауман из дома четырнадцать, вдова, которой было семьдесят с небольшим, рассказала, что в последний раз видела мистера Кристи, когда он остановился и поинтересовался ее воспаленным глазом.

Как вспоминали соседи, по большей части Кристи держался особняком. По ночам он отправлялся на долгие прогулки и игнорировал стук в дверь, если не ожидал визита (в доме не было дверного звонка, но он был построен из таких дешевых материалов, что звук легко передавался по стенам: посетители стучали в большую черную дверь – один раз для жильцов первого этажа, два раза для жильцов второго и три раза для жильцов третьего).

Некоторые местные дети прозвали Кристи «Стоп-игра» или «Ворчун», потому что он отчитывал их, когда они били по воротам и штангам, нарисованным мелом на стене в конце улицы. Он кричал: «Я вызову полицию!» Однако Руби Ньюман, тринадцатилетняя девочка, которая жила прямо напротив дома десять, рассказала, что мистер Кристи был добр к ней: однажды он подарил ей цветочный горшок и дал советы, как ухаживать за растениями. Альберт, отец Руби, водил грузовик и в конце 1940-х годов основал Кенсингтонский клуб птицеводства и кролиководства. Разведением животных он занялся во время войны и выиграл несколько призов за своих кур, которых держал на заднем дворе дома одиннадцать.

Когда Кристи служил в военном резерве столичной полиции с 1939 по 1943 год, он наслаждался своей ролью блюстителя порядка. Миссис Макфадден вспоминала, каким властным он был в своей синей форме с высоким воротником и фуражке с козырьком. По ее словам, он наказывал соседей за малейшую щель в их шторах для затемнения окон: «Он грозил донести практически на всех жителей нашей улицы». Его сослуживец из полицейского участка на Харроу-роуд согласился, что форма Кристи «давала ему определенный статус и чувство власти над обычными людьми». По словам этого сотрудника, Кристи всюду размахивал своим полицейским удостоверением и хвастался количеством арестованных людей.

Кристи назначил себя официальным фотографом на уличных праздниках, в том числе на праздновании европейского Дня победы в мае 1945 года, и проявлял фотографии для своих соседей – Патриция, племянница Макфадденов, просунула рулон пленки в почтовый ящик дома десять незадолго до исчезновения Кристи. Полиция также обнаружила тайник с негативами, спрятанный в дымовой трубе на его кухне. Он был тем, кто любит наблюдать за другими.

Коллеги Кристи рассказали полицейским, что он любил брать на себя ответственность и на работе. В конце 1940-х годов он работал в Почтовом сберегательном банке в районе Кью и вызвался быть добровольцем по оказанию первой помощи.

– Он всегда поднимал шум из-за малейшей царапины, – рассказал его коллега. – Я приходил к нему с крохотным порезом на большом пальце, а уходил с огромной повязкой.

С 1950 года он работал служащим по оформлению накладных в «Бритиш роуд сервисис», государственной компании, занимавшейся перевозками. Там он стал председателем профсоюза, а кроме того, выступал в роли судьи на футбольных матчах.

– Он так и рыскал по полю, – вспоминал один из игроков, – очень хорошо владел игрой.

После приступа болезни в сентябре 1952 года Кристи перевели из офиса «Бритиш роуд сервисис» в районе Шепердс-Буш на автобазу, располагавшуюся на Кресси-роуд в районе Хэмпстед. Одна из сотрудниц рассказала, что Кристи предлагал ей обратиться к нему, если у нее «возникнут проблемы». Как она сама говорила, «так я поняла, что он делает аборты». Официально аборты были запрещены, но некоторые женщины прибегали к таким процедурам подпольно, если их собственные попытки спровоцировать выкидыш не были удачными. Кристи также сказал мужчине с автобазы, что может помочь, если кто-нибудь забеременеет. Официантке и посетительнице кафе «Панда» на Уэстборн-парк-роуд он представился бывшим врачом, которого вычеркнули из медицинского реестра за «помощь девушке в трудной ситуации». Одна женщина рассказала полицейским, что Кристи остановил ее на Портобелло-роуд в начале марта 1953 года, когда она гуляла с ребенком, и спросил, не беременна ли она.

– Если да, – сказал он, – то я знаю, как вам от этого избавиться.

Однако большинству своих соседей и коллег Кристи казался сдержанным, пунктуальным, не вызывающим нареканий. Он обманул их, как обманул Гарри Проктера и присяжных на суде над Эвансом, заставил считать себя честным, благопристойным и в меру ханжеским членом общества.

* * *

Когда в середине декабря 1952 года Этель Кристи исчезла, Редж рассказывал соседям разные истории о том, что она уехала в Бирмингем, или Бристоль, или Галифакс, или Шеффилд⁷. К этому времени он уже забросил работу и жил на пособие по безработице. На Рождество он пришел в дом девять на Риллингтон-плейс с праздничными открытками и коробкой носовых платков для Розины Свон, подруги Этель и ее семьи. Рози и ее муж Уильям жили в одном доме с ее племянницей Луизой Грегг, а также с мужем и детьми Луизы. Миссис Грегг, узнав, что Редж дома один, пригласила его вечером к себе посмотреть телевизор. В тот вечер по Би-би-си показывали несколько детских программ («Живые цветочные горшки» и «Энди Пэнди»), а после них праздничное варьете с Норманом Уиздомом, Фрэнки Ховардом, Томми Купером и Петулой Кларк. Рози Свон вспоминает, что Редж тогда был «весь на нервах».

В начале марта Кристи сказал Луизе Грегг, что ему одиноко и он не знает, чем себя занять. Та заверила его, что ему станет легче, когда Этель вернется домой. Через неделю с небольшим муж Луизы выносил мусорное ведро в саду и увидел Кристи через забор. Тот сказал, что немного беспокоится и хочет покурить. Джон Грегг отдал ему пачку с десятью сигаретами.

Бесси Стайлз, которая жила над семьей Ньюманов в доме одиннадцать на Риллингтон-плейс, в марте заметила, что Редж Кристи светит фонариком в своей гостиной.

– Я увидела его сквозь в щель в окнах его квартиры, – сказала она. – Свет фонаря ходил вверх-вниз.

Другие соседи видели его с незнакомыми женщинами. Эмили Лоуренс из дома восемь вспоминала, что он привел к себе домой женщину с рыжевато-каштановыми волосами. Официантка Дженни Граймс, жившая в доме девятнадцать, отметила, что он шел по Ланкастер-роуд в 23:30 с женщиной, одетой в черное. На следующее утро он разыскал миссис Граймс и сказал ей, чтобы она не думала, будто та женщина имеет к нему какое-то отношение: он просто показывал ей дорогу к станции Лэдброк-гроув.

Другие жители Северного Кенсингтона рассказали, что встречали Кристи, когда он пытался сдать свою квартиру в первые недели 1953 года. Одна женщина пришла посмотреть квартиру вместе с мужем и свекровью одним январским вечером. В коридоре было темно, Кристи объяснил это тем, что на газовых фонарях нет сетки, и с помощью факела провел гостей в комнаты. Он налил им по стакану ирландского виски на кухне, и там они увидели два розовых корсета, висевших на бельевой веревке. Еще один потенциальный арендатор заметил в доме специфический запах. «Я спросила мистера Кристи, живут ли здесь цветные мужчины, – рассказывала она, – и он ответил, что живут, поэтому я решила, что запах связан с ними».

* * *

Фрин Теннисон Джесси задавалась вопросом, как Редж Кристи начал убивать. «Как люди вроде Кристи обнаруживают в себе такую склонность? – написала она своему соавтору Ребекке Уэст. – Возможности узнать об этом очень ограниченны. Или такие люди просто начинают чувствовать себя особенными, когда проезжают мимо района Кенсал-Грин?⁸»

Ее друг Джо Джексон из Скотленд-Ярда сообщил Фрин, что полицейские по-прежнему уверены в виновности Тима Эванса. Однако она подумала, что Кристи мог помочь Эвансу спрятать тела Берил и Джеральдины, и задалась вопросом, не вдохновили ли те убийства его самого: это объяснило бы тот факт, что в одном доме жили два мужчины, которые совершили столь похожие преступления.

«Может быть, одни душители привлекают других? – размышляла Фрин в своем письме к Уэсту. – Не знаю. Может, свидетельство того, что Эванс задушил жену и дочь, сильно впечатлило Кристи, предоставило ему необходимые опыт и практику, чтобы понять, что он и сам такой же?» Она верила в возможность того, что оба мужчины в этом доме убили своих жен.

Фрин была замужем за известным драматургом Гарольдом Маршем Харвудом, медведеподобным мужчиной, которого она обожала, но их отношения с самого начала не отличались стабильностью⁹. Они познакомились в 1913 году, когда он адаптировал для сцены ее рассказ «Маска». Она была симпатичной и жизнерадостной девушкой. «Когда она входила в комнату, – рассказывал один из друзей семьи, – то добавляла золота общему настроению. Она светилась. И дело было не только в вихре сверкающих волос, теплоте ее звонкого голоса и искрах юмора, освещавшего ее слова». Ребекка Уэст считала Фрин самой красивой девушкой из всех, которых когда-либо видела.

Однако сама Фрин комплексовала из-за своей внешности. Ей казалось, что черты ее лица слишком грубы, а лоб слишком широк. Она стыдилась своей искусственной правой руки, которой пользовалась с тех пор, как потеряла несколько пальцев из-за самолетного пропеллера в тот год, когда познакомилась с Харвудом. По ее словам, после того несчастного случая она чувствовала себя «ужасно изуродованной». Фрин думала, «что никто больше в меня не влюбится». Когда в 1918 году газета «Дейли мейл» отправила ее писать репортаж о женщинах, служащих на Западном фронте, она была поражена безразличием этих добровольцев к своему внешнему виду. Женщины-воители возвращались в казармы обветренные и покрасневшие, снимали фуражки и откидывали волосы с лица. «Какая благословенная свобода! – писала Фрин. – Вот, наконец, что значит быть свободным человеком».

В том же году Фрин вышла замуж за «Тотти» – так все называли Харвуда, – но тот поначалу настаивал, чтобы их союз держался в тайне. Он признался Фрин, что у него есть ребенок от замужней женщины, и он опасался, что мать может запретить ему видеться с сыном, если узнает, что Харвуд женился.

Постепенно Фрин поняла, что Тотти все еще спит с этой женщиной. Она стала отчаянно ревновать его к любовнице и их ребенку и однажды ночью в 1921 году, когда Тотти был с ними в гостях, она приняла большую дозу барбитуратов. После этого он согласился публично объявить об их браке.

В 1920–1930-е Фрин пережила три выкидыша, каждый из которых был еще более болезненным и мучительным, чем предыдущий. Она чувствовала себя униженной тем, что не смогла выносить ребенка от Тотти, и иногда даже задумывалась, не были ли эти неудачные беременности наказанием за ее литературные амбиции. Рассказывая об убийствах, она могла полностью раствориться в чужих эмоциях – ярости злодея, ужасе жертвы, – которые превосходили ее собственные.

Она часто принимала барбитураты в дополнение к морфию, к которому пристрастилась после того несчастного случая, и иногда доводила себя до такого состояния, в котором ее начинали мучить паранойя и злоба. Ее не раз приходилось привозить в больницу и делать там промывание желудка.

«Вернись и полюби меня, – умоляла Фрин Тотти после одного из срывов. – Это все, о чем я думаю, кроме твоей и моей работы. У меня нет ребенка, с которым я могла бы тебя разделить, ты – это все, и это должно теперь стать чертой моего характера».

В начале 1930-х годов Фрин и Тотти путешествовали по Соединенным Штатам, пока тот писал сценарий к фильму Греты Гарбо «Королева Кристина», а в 1937 они переехали в Пэр-три-котидж. Этот дом стоял в глухой части района Сент-Джонс-Вуд, к северу от района Марилебон, а его кованые парадные ворота выходили к фонтану и грушевому дереву в саду, обнесенном розовыми стенами. Тотти продолжал писать пьесы и сценарии, а также получать неплохой доход от семейного хлопкопрядильного предприятия в городе Болтон, графство Ланкашир.

В 1952 году, обнаружив, что теряет зрение из-за катаракты, Фрин испугалась, что Тотти перестанет ее хотеть. Она умоляла его рассказать своему тайному сыну, что только она, и никто другой, была любовью всей его жизни. «Я знаю, это звучит очень эгоистично, – писала она ему, – но моя любовь – это все, что у меня было в жизни помимо писательства, и я люблю тебя так сильно, что мне больно смотреть на тебя».

В своем ответе Тотти призвал Фрин оставить прошлое позади. По его словам, он уже давно расстался со своей любовницей. «Не так давно я говорил, что люблю тебя сильнее, чем когда-либо прежде, – писал он, – и это правда».

Фрин размышляла, не могла ли Этель Кристи чувствовать себя, как и она, нужной только своему мужу. Возможно, именно поэтому она вернулась к Реджу после их десятилетней разлуки и оставалась с ним, пока он не убил ее. «Женское сердце – странная штука, – писала Фрин. – Человеческие существа, особенно женщины, привязываются не только с помощью денег и одиночества, но еще и надежды на то, что они нужны»¹⁰.

В марте 1953 года, когда Кристи был в бегах, один женатый мужчина обратился в полицию Шеффилда и сообщил, что происходило с Этель за годы разлуки с Реджем¹¹. По просьбе автора письма эти сведения не были опубликованы, но из его рассказа видно, что жизнь Этель, как и жизнь Фрин, была омрачена бездетностью. Разрушить счастье женщины может как нежелательная беременность, так и неспособность выносить ребенка.

В 1928 году, через пять лет после разрыва с Реджем, Этель уехала в Шеффилд к своему брату Генри, который работал муниципальным служащим, и устроилась там машинисткой на сталелитейный завод. Ее сестра Лили жила по соседству, переехав в город после развода с мужем, и к тому моменту управляла бакалейным магазином из своего дома. Этель очень любила Эдвина, сына Лили.

Однажды на танцах в бальном зале «Эббидейл» Этель познакомилась с Воном Бриндли, радиоинженером и сыном преуспевающего производителя инструментов. Их сразу потянуло друг к другу. Этель убедила Вона, что ей двадцать шесть лет, как и ему, и что она одинокая, а не замужняя тридцатилетняя женщина. Он водил ее на танцы, в театр и в кино. После трех месяцев свиданий Этель поняла, что влюблена в Вона, и решила раскрыть ему хотя бы часть своей настоящей истории.

Как-то раз Этель надела обручальное кольцо и, когда Вон его заметил, она разрыдалась и рассказала ему, что вышла замуж совсем юной, а ее муж погиб от отравления газом на Западном фронте. Этель утверждала, что скрыла свой прошлый брак на случай, что если она будет официально считаться молодой вдовой, то привлечет к себе нежелательное внимание мужчин. По ее словам, когда она встретила Вона, то просто хотела хорошо проводить с ним время, но теперь она влюбилась.

Как только Этель призналась в своих чувствах, они с Воном стали ближе. Продолжая жить раздельно – она с сестрой, он в съемной комнате, – они стали заниматься сексом, регистрируясь как «мистер и миссис Кристи» в мини-отелях Борнмута, Блэкпула и Дербишира. Этель вела небольшой дневник в блокноте с золотыми краями, в котором записывала свой каждый сексуальный контакт. Они обсуждали возможность пожениться, когда накопят достаточно денег, но дело шло довольно медленно: Вон зарабатывал три фунта в неделю у себя в радиомагазине, который переживал не лучшие времена, а Этель получала около трех фунтов десяти шиллингов как машинистка.

Вон обладал всем, что так надеялась встретить Этель: это был добрый, трудолюбивый мужчина, гораздо более страстный и сексуально раскрепощенный, чем Редж, – за три года совместной жизни у Этель с Реджем не было полноценного полового акта¹². Вон познакомил свою застенчивую симпатичную девушку с семьей и друзьями, а Этель представила Вона своей сестре; возможно, Лили согласилась подыграть в легенде Этель на тему вдовства.

К 1932 году отец устроил Вона на хорошо оплачиваемую должность главного оператора в принадлежащем ему кинотеатре, и Вон накопил почти всю сумму для того, чтобы жениться. Однако он начал сомневаться в Этель: он хотел большую семью, а его невеста не забеременела за те четыре года, что они спали вместе. Когда он поделился с Этель своими опасениями, та настаивала, что может забеременеть: по ее словам, она была беременна в первом браке, но на шестом месяце у нее случился выкидыш. Вон предупредил ее, что женится только на той женщине, с которой сможет иметь детей.

Этель напрямую обратилась к отцу Вона, умоляя его вмешаться. Она рассказала, что они с его старшим сыном живут как муж и жена уже четыре года, а тот отказывается на ней жениться. Уильям Бриндли сказал Вону, что жениться на Этель – его долг, и предложил ему денег на их первый дом. Однако Вон пришел в ярость от того, что Этель говорила с отцом за его спиной. Они крепко поссорились, и он объявил ей, что между ними все кончено. Это стало для Этель ударом. Она написала Вону письмо и приложила свою фотографию. Тот уничтожил и письмо, и фотографию.

В своем письме в полицию Шеффилда в 1953 году Вон Бриндли выразил сожаление по поводу того, как закончились его отношения с Этель. «Я считал ее утонченной, воспитанной и образованной девушкой, – писал он. – Она была очень привлекательной, но при этом я знаю, что она никогда не общалась с другими мужчинами, не ходила в публичные дома и даже не курила. У нее была робкая, чувствительная натура, и она была крайне способной стенографисткой». По его словам, они расстались только из-за его «навязчивой идеи о бездетном браке и сильной ссоры после того, как она рассказала о происходящем моему отцу».

Он попросил полицейских не разглашать его имя, поскольку его жена и двое детей не знали об этом эпизоде в его биографии. Однако, написав письмо, он подтвердил, что Этель когда-то была любима им и счастлива.

После того как в 1933 году Вон бросил ее, Этель пришла в отчаяние¹³. Она узнала, что Редж отбывает наказание в тюрьме Уандсворт за угон автомобиля, и отправилась в Лондон, чтобы увидеться с ним. В комнате для посетителей Редж попросил Этель вернуться к нему – он сказал, что она была ему нужна, – и она согласилась. Когда он вышел на свободу в 1934 году, она ждала его у ворот тюрьмы. Они договорились не обсуждать ничего из того, что произошло за десятилетие их разлуки.

Кристи сняли комнату на улице Оксфорд-Гарденс в районе Ноттинг-Хилл, а в 1936 году Редж стал бригадиром кинотеатра «Коммодор» в Хаммерсмите. В начале 1937 года они переехали в комнаты на верхнем этаже дома десять на Риллингтон-плейс, которые позже заняла семья Эвансов, а через полтора года перебрались в квартиру на первом этаже. Во время войны, когда замужних женщин поощряли работать, Этель устроилась на фабрику лампочек «Осрам» в Хаммерсмите. Супруги выглядели довольными. Лили, сестра Этель, рассказывала, что Этель никогда не сказала ни одного плохого слова по отношению к Реджу. Ее брат Генри заметил, что она скорее держала бы все при себе, если бы между ними возникли какие-либо трудности.

Этель осталась близка с Лили и ее сыном, которых часто навещала в Шеффилде. Нравились ей и местные дети. После войны она с удовольствием смотрела по четвергам телевизор с детьми Луизы Грегг из дома девять, а когда семья Эвансов переехала в дом десять, она угощала чаем с булочками в глазури Питера, четырнадцатилетнего брата Берил, если он заходил к ней по дороге из школы. Питер садился в веревочный шезлонг и играл с Реджем за кухонным столом в снап и румми. Иногда он выходил в сад, чтобы побросать мяч для Джуди, долговязой дворняжки Кристи.

Этель была особенно привязана к Джеральдине, дочери Тима и Берил, за которой она часто присматривала, когда Берил требовалось выйти из дома. Малышка с удовольствием хихикала над выходками Джуди. Когда Этель поняла, что в браке Эвансов проблемы, то сказала Берил, что они с Реджем с радостью удочерили бы Джеральдину, если ее семья распадется. Берил ответила ей, что в этом нет необходимости: свекровь уже предложила взять девочку к себе.

2 декабря 1949 года Этель наблюдала, как полицейские обыскивают душевую комнату на заднем дворе дома десять. Когда они подняли первый сверток, она увидела, как ноги Берил выскользнули из-под одеяла. А затем увидела тело девочки.