Полиция сообщила Гарри и другим криминальным репортерам имена и возраст трех белых женщин, чьи тела Бересфорд Браун нашел в нише жилища Кристи¹. Одной из них была двадцатишестилетняя Кэтлин Малони, чьи отпечатки сверили с записями Скотленд-Ярда. Второй была Рита Нельсон, двадцати пяти лет, которую в Кенсингтонском морге опознала ее старшая сестра. Третьей была двадцатисемилетняя Гекторина Макленнан, которую опознали два ее старших брата.

Генри Уоддингтон, муниципальный служащий, приехал в Северный Кенсингтон из Шеффилда и подтвердил, что тело, найденное под половицами, принадлежит его младшей пятидесятичетырехлетней сестре Этель².

По словам полиции, все эти женщины умерли в течение последних трех-четырех месяцев. Первой жертвой стала Этель Кристи, последней – Гекторина Макленнан.

Рою Артуру, как солиситору со стороны защиты, была предоставлена копия признания, которое Кристи сделал в полиции³. Кристи утверждал, что проснулся в 08:15 14 декабря 1952 года и обнаружил, что его жена задыхается и бьется в конвульсиях. Он предположил, что у Этель передозировка, потому что флакон со снотворным стоял на прикроватной тумбочке и был почти пуст.

– Моя жена очень страдала от преследований и нападок со стороны чернокожих жильцов дома, – рассказал Кристи полицейским, – и была вынуждена лечить нервы у доктора. В декабре она стала очень бояться этих черных, боялась выходить из дома, когда они были рядом, и была очень подавлена.

Когда он увидел, как Этель с трудом дышит, то «сделал все, что мог, чтобы попытаться восстановить ее дыхание, но ничего не получилось. Было уже поздно звать кого-то на помощь. И тогда я не выдержал, не мог больше видеть ее в таком состоянии. Я взял чулок и обвязал его вокруг ее шеи, чтобы она заснула». После этого «я оставил ее в постели на два или три дня и не знал, что делать. Потом вспомнил о расшатанных половицах в гостиной. Мне пришлось передвинуть стол и несколько стульев, чтобы поднять линолеум с пола примерно наполовину». Потом Кристи сказал:

– Вроде бы потом я вернулся, положил ее в одеяло или простыню, что-то вроде того, и попытался перенести, но она была слишком тяжелая, так что мне пришлось наполовину нести ее, наполовину тащить. Я положил ее в эту впадину и засыпал землей. Я решил, что это лучший способ упокоить ее. Затем я положил обратно доски и линолеум.

Даже признавшись в содеянном, Кристи пытался оправдаться – он утверждал, что Этель хотела умереть и что он задушил ее в качестве акта милосердия. Его воспоминания были иногда точными (о перемещении тела Этель по комнате, подъеме и опускании досок с линолеумом), иногда туманными («вроде бы потом я вернулся»), с резкими переходами к возвышенному тону (он искал «лучший способ упокоить ее»).

Кристи рассказал, что за неделю до убийства Этель он бросил работу бухгалтера, лишившись еженедельной зарплаты в восемь фунтов и получив вместо этого два фунта четырнадцать шиллингов в качестве пособия по безработице. Через три недели после убийства, когда у него закончились деньги, он продал свою мебель за одиннадцать фунтов, оставив себе только матрас, простыни и одеяла, кухонный стол и два стула. Обручальное кольцо Этель он продал ювелиру в Шепердс-Буш за тридцать семь шиллингов (чуть меньше двух фунтов). «Я был в тяжелом состоянии, – говорил он, – и не знал, что делать».

Отвечая на вопросы полицейских, он рассказал о смерти трех других женщин. По его словам, однажды вечером в январе он отправился на улицу Лэдброк-гроув купить корм для своих собаки и кошки, а на обратном пути к нему пристала пьяная женщина, которая потребовала, чтобы он «отвел ее за угол» и заплатил ей за услуги один фунт. Кристи утверждает, что он ответил ей тогда: «Мне это неинтересно и у меня нет денег, чтобы ими разбрасываться». В полиции, настаивая на своей благопристойности, даже когда Кристи описывал прелюдию к другому убийству, он добавил: «Я не из таких». Женщина, по его словам, угрожала закричать и публично обвинить его в «приставании», если он не даст ей тридцать шиллингов, то есть на десять шиллингов больше, чем один фунт, который она потребовала вначале.

– Я ушел оттуда, – сказал Кристи, – так как в тех местах меня очень хорошо знают, и она, очевидно, могла устроить сцену.

По его словам, женщина проследовала за ним до Риллингтон-плейс и протиснулась в дом.

– Я прошел на кухню, – рассказывал Кристи, – а она все еще продолжала говорить о тридцати шиллингах. Я попытался ее выгнать, а она схватила сковородку, чтобы ударить меня. Я рассердился, мы стали бороться, и она упала на шезлонг. С шезлонга свисал кусок веревки. Я не помню, как это произошло, но, должно быть, я вышел из себя. Следующее, что я помню, это то, что она неподвижно лежит в кресле с веревкой на шее.

Он оставил ее там, выпил чашку чая и отправился спать.

И снова его рассказ перемежался пропусками, неясностями, провалами, будто он выпадал из происходившего в критические моменты: «мы стали бороться», она «упала», он «должно быть… вышел из себя».

Кристи рассказал, что следующим утром он помылся, побрился и заварил чай, затем отодвинул шкаф, стоящий у кухонной стены, и затолкал мертвую женщину в неиспользуемый угольный погреб за шкафом.

– Должно быть, я положил ее туда. Не помню, как я это сделал, но помню, что отодвинул шкаф, потому что он разлетелся на две части.

Убитой женщиной была Кэтлин Малони.

Вскоре после этого, по словам Кристи, он разговорился с девушкой в кафе на станции метро Ноттинг-Хилл-Гейт, когда она попросила у него сигарету. Узнав, что она ищет жилье, он пригласил ее посмотреть его квартиру. Она пришла вечером и предложила «погостить» у Кристи несколько дней, если он уговорит хозяина сдать ей комнаты после своего отъезда.

– Я был довольно раздражен, – рассказывал Кристи, – и сказал ей, что меня это не интересует. Кажется, она начала говорить, что я ее обвиняю, когда увидела, что дело не движется. Она пришла в ярость. Я помню, что она начала драться.

У нее была «ирландская кровь», объяснил он, и она угрожала натравить на него местную банду.

– Я очень спокойный, – заверял Кристи полицейских, – и избегаю драк.

Затем память снова стала его подводить.

– Я знаю только, что дальше что-то случилось. Постоянно об этом вспоминаю. Она лежала на полу. Мне пришлось сразу же положить ее в нишу.

Он снова представил свою жертву – Риту Нельсон – как женщину, которая хотела заняться с ним сексом, а затем напала на него. Он вычеркнул из памяти момент ее смерти, а также стер и свою собственную агрессию.

Через несколько недель, по словам Кристи, женщина, с которой он познакомился в районе Хаммерсмит, пришла погостить к нему в квартиру со своим мужем. После того как они пробыли там три дня, он попросил их уйти, но тем же вечером женщина вернулась, уже одна, и стала настаивать, что будет здесь, пока не придет ее муж.

– Я схватил ее за руку и попытался вывести, – сказал Кристи. – Я вытолкал ее из кухни. Она начала сопротивляться изо всех сил и порвала свою одежду. Потом она как будто бы упала, пока я ее держал. Она опустилась на пол, и, кажется, что-то из порванной одежды обмоталось вокруг ее шеи, пока мы боролись. Она лежала на выходе из кухни в коридор. Я попытался поднять ее, но не смог. Тогда я затащил ее на кухню и посадил на стул. Я пощупал ее руку, но пульса не было. Я снова отодвинул шкаф, и, должно быть, положил ее туда.

Это была Гекторина Макленнан, чью голую спину увидел Бересфорд Браун, прорвав дыру в кухонных обоях.

Обо всех трех женщинах Кристи говорил, что они вторглись в его дом. По его утверждениям, все они навязывались к нему и умерли, когда он сопротивлялся или пытался их выгнать.

Когда Гарри читал эти показания Кристи, то заметил, что сотрудники полиции ничего не спрашивали об убийствах Берил и Джеральдины Эванс в 1949 году. Скотленд-Ярд, желая исключить любые предположения о том, что полиция допустила ошибки во время расследования, выпустил официальное заявление для прессы о том, что между этими двумя делами не было никакой связи.

* * *

В прессу просочилось мало подробностей о жертвах Кристи, однако полицейские собрали кое-какую информацию у их друзей и родственников. У Скотленд-Ярда также было заведено уголовное дело на Кэтлин Малони – первую женщину, чье тело Кристи спрятал у себя в нише.

Кэтлин, которую друзья называли просто Малони или Кэй, родилась в 1926 году в Плимуте, графство Девон⁴. Ее отец ирландского происхождения, работавший каменотесом, умер, когда ей было два года, а мать умерла, когда Кэтлин было три. Ее ненадолго приютила тетя, а затем отправила в местный монастырь. По словам тети, Кэтлин была неуправляемой. Дядя подтвердил, что она была дикой девочкой, постоянно шалила. В 1944 году после интрижки с чернокожим американским солдатом Кэй начала скитаться по стране, против нее выносились приговоры за непристойность, нарушение общественного порядка, нападение на полицейского, непристойную ругань, приставание к людям и пьянство.

На полицейском снимке, который был опубликован в газетах после убийства, Кэй выглядела хмурой и угрюмой, с потухшим взглядом, – наверняка во время снимка она была пьяна и раздражена тем, что ее арестовали. На фотографии, которая была сделана несколькими годами раньше, она выглядела иначе: там изображена полнощекая бледная девушка с поджатыми губами и прищуренным, настороженным взглядом. Ее рост составлял сто пятьдесят семь сантиметров, у нее были темно-каштановые волосы, перекрашенные в блонд, а правый глаз ее немного косил.

Впервые в Лондон Кэй приехала в 1945 году, в восемнадцать лет. Она познакомилась с девушкой по имени Сильвия Соуэрби возле танцевального зала на Эджвер-роуд, и они отправились пьянствовать с какими-то моряками. Через несколько дней обе девушки загремели в тюрьму Холлоуэй: Кэй – за бродяжничество, Сильвия – за непристойные выходки. После освобождения они отправились в Саутгемптон, на южное побережье, где поселились вместе и зарабатывали на жизнь проституцией.

Сильвия рассказывала, что Кэй могла пойти на свидание с любым мужчиной и не заботилась о своей безопасности. Большинство секс-работниц просили своих клиентов пользоваться резинками, чтобы защититься от беременности и венерических заболеваний, но Кэй это не беспокоило – возможно, она не могла себе позволить ни платить за презервативы, ни отказывать клиентам. В период с 1946 по 1950 год она почти постоянно была беременна, а однажды ее срочно привезли в больницу уже во время родов. Она была незамужней и нищей, поэтому каждого из пяти рожденных детей у нее забрали: четверых отдали в детский дом в Саутгемптоне, пятого усыновили.

Старшая сестра Кэй жила с польским иммигрантом в Бирмингеме. Кэй написала ей письмо с просьбой приехать в гости, эта необходимость возникла из-за проблем с законом. Сестра не ответила. Тогда Кэй сказала Сильвии, что ей надоело преследование саутгемптонской полиции и она собирается автостопом вернуться в Лондон. Она перебиралась в столицу в 1952 году, и у нее было не так много вещей – несколько дешевых колец и браслет из зеленой и белой проволоки. Она была уже несколько недель беременна.

Кэй приехала в Паддингтон, суровый и оживленный район между Ноттинг-Хиллом и Гайд-парком, где было полно ночлежек, переулков или разбомбленных зданий, где можно было найти койку или заняться сексом. Кэй одевалась просто и недорого: белая футболка, юбка со складками, белый хлопковый кардиган и черные туфли на белой подошве. В Сохо уличные проститутки носили яркую помаду, серьги-подвески, нейлоновые чулки и туфли на высоком каблуке, но здесь, в Паддингтоне, работницы выглядели не так вызывающе⁵.

В пабах рядом с железнодорожной станцией Кэй подбирала проезжавших мимо мужчин. В центре Лондона за секс в арендованной комнате платили один-два фунта, за секс в машине, в глухом закоулке или на поляне в парке – не больше фунта, а за рукоблудие в переулке – еще в два раза меньше. Мужчины не несли никакого наказания, если их ловили, – платить за секс не считалось преступлением, – но женщину, которая предложила себя мужчине, могли оштрафовать на два фунта или даже на пять, если ее заставали за «непристойным поведением». Большинство таких женщин и девушек относились к штрафам как к регулярным расходам: каждая проститутка попадала в полицию в среднем раз в два-три месяца, поэтому штрафы, выписанные магистратскими судами, отнимали лишь небольшую часть ее доходов.

Хотя Кэй иногда сажали в тюрьму из-за того, что она не могла выплатить штраф, никакая другая работа не смогла бы так хорошо финансировать ее пристрастие к алкоголю. Обычно на тему выпивки она высказывалась вызывающе, говоря всем критикам, что живет в свободной стране, а сама она – беззаботная девчонка. Но изредка она говорила о своем желании выпить как он недуге, с которым ничего не может поделать.

Кэй заводила друзей в местных пабах. В «Красном льве» на Эджвер-роуд она сблизилась с уборщицей паба Китти Стратерс, которая тоже была беременна. Кэй призналась Китти, что у нее есть двухлетний сын Дэнни и он под присмотром в детском доме в Саутгемптоне – это был ее единственный ребенок, с кем удавалось видеться. По словам Кэй, отец Дэнни был норвежским моряком. Когда ей запретили посещать «Красный лев» за «неуемное пение», она стала встречаться с Китти в других окрестных пабах.

Тем летом в «Кингс армс» на Эджвер-роуд Кэй познакомилась с Морин Риггс, которую местные прозвали «Джеки с Эджвер-роуд». Морин и Кэй быстро поняли, что они коллеги, поэтому отправились в паб и подцепили там двух американских солдат. Те дали им по два фунта за «короткую встречу» в отеле на Сассекс-Гарденс, где можно было снять комнату для секса. После этого девушки вместе выпивали и при любой возможности приставали к посетителям. Кэй доверилась Морин и рассказала о том, что ее родители умерли, о своей тете в Плимуте и своем сыне в Саутгемптоне. «Мы все время ходили вместе, – рассказывала Морин. – Никогда не расставались, если могли друг другу помочь». Их любимым заведением было «Митре» на Эджвер-роуд, но их перестали туда пускать, когда владелец понял, что они торгуют телом.

Когда Кэй посадили в тюрьму Холлоуэй за пьянство, она написала тете, с которой недолго жила в детстве. В письме она попросила денег на оплату штрафа и пообещала, что обязательно завяжет с выпивкой, когда ее освободят. Тетя не ответила. Возможно, Кэй слишком часто разочаровывала родных. Однако бармен в «Митре» помог ей, когда она еще раз угодила в Холлоуэй за пьянство и нарушение общественного порядка. «Мне стало жаль ее», – сказал Джордж Ноукс, который лично явился в тюрьму и заплатил два фунта штрафа. После освобождения Кэй сразу же отправилась в паб, чтобы поблагодарить его. Она вернула эти деньги Ноуксу по частям.

В «Доме сидра» на Харроу-роуд – простецкой забегаловке с соломой на полу, где наливали крепкий сидр, известный под названием «суп безумца», – Кэй подружилась с Глэдис Джордан, пожилой женщиной, которая работала поваром. Глэдис как-то проводила Кэй, поранившую палец, в больницу Святой Марии в Паддингтоне и потом часто виделась с ней. В ноябре Кэй призналась Глэдис, что она уже на четвертом месяце беременности. Глэдис волновалась, что ее подруга слишком много пьет. Помимо крепкого сидра Кэй любила крепленое красное вино (любимая ее марка называлась «Джелли джамп-ап»), а также кислый и вязкий йоркширский эль, который называли «Стинго». «Она часто напивалась, – рассказывала Глэдис, – и я присматривала за ней, чтобы ее не арестовали. Я пообещала, что если она попадет в беду и ее оштрафуют, то я помогу».

Кэй познакомилась с Реджем Кристи в ноябре 1952 года, когда ее подруга Морин привела его в паб «Фаунтин эбби» на Прайд-стрит. Позже обе девушки столкнулись с ним в другом пабе на Прайд-стрит – «Грейт уэстерн», где Морин впервые встретила его несколько недель назад, а затем на самой Прайд-стрит, когда они выходили из бара «Стэндард». В этот раз он угостил их выпивкой, а затем пригласил пройтись вместе в фотостудию неподалеку.

Кэй и Морин последовали за Кристи, идя чуть позади него, потом он велел им подождать на углу. Они увидели, как он постучал в дверь дома на Марилебон-лейн, ему открыла женщина в халате. Он поманил девушек, и они вошли. На верхних ступенях лестницы находилась комната, оборудованная под студию, с прожекторами и камерой на штативе. Кристи велел Морин раздеться. Кэй села на стул, а Кристи встал у штатива, говоря Морин принимать различные позы, пока он заглядывал в диафрагму камеры и фотографировал ее. На некоторых снимках Морин была голой, на других – одета только в нейлоновые трусики или черный пояс для чулок. В конце концов Кристи разделся сам, велел ей нагнуться и попросил Кэй сфотографировать их, пока он делает вид, что входит в Морин сзади.

В конце фотосессии Кристи сказал, что у него не хватает денег, чтобы расплатиться с Кэй и Морин сполна, так как он задолжал за комнату. Он дал им по одному фунту, пообещав, что скоро даст еще, а также распечатанные фотографии – проститутки часто носили их с собой, чтобы продавать клиентам. Вероятно, Кристи и сам планировал продать несколько снимков. Морин заметила, что у него были тонкие губы, которые он облизывал во время разговора.

Примерно за неделю до Рождества Морин заметила Кристи, когда они с Кэй шли на Сассекс-Гарденс с двумя американскими солдатами, которые согласились заплатить за секс. Подвыпившая Морин крикнула ему:

– Вот кто сделал фотографии! Где эти фотографии и деньги?

По ее словам, он тогда быстро ушел, и больше она его не видела. Но она знала, что с тех пор Кэй встречала этого «фотографа» еще пару раз.

К декабрю Мэй почти каждый день ночевала на полу в общественных туалетах метро на пересечении Харроу-роуд и Эджвер-роуд. Бездомные женщины с детьми начали укрываться в этих туалетах еще во время бомбардировок «Блиц» и с тех пор не прекращали это делать. Кэй мылась и спала там, а ела в окрестных кафе. Она очень любила уборщицу этих туалетов по имени Лилиан Шилдс, которую звала «мамой».

Пять дней в конце декабря Кэй не посещала туалеты. Когда она вернулась, миссис Шилдс спросила ее, где она была. Кэй, завивая волосы щипцами в кабинете миссис Шилдс, рассказала, что жила у одного мужчины в Ноттинг-Хилле. Она объяснила, что его жена недавно умерла и ей было очень жаль его. Однако хозяин дома велел этому мужчине избавиться от нее, так как не хотел, чтобы в его доме жили проститутки.

В конце месяца Кэй появилась в туалете с чемоданом, полным женской и детской одежды, который ей подарил вдовец из Ноттинг-Хилла. Она разделила его содержимое между своими подругами. Миссис Шилдс взяла несколько платьев и детские шерстяные вещи. Она предположила, что Кэй оставит кое-что из этого для себя, так как была беременна.

Однажды в четверг в начале января Кэй пришла в эти туалеты, чтобы вернуть пару шиллингов, которые она брала в долг у миссис Шилдс. Та предложила ей помыться бесплатно, но Кэй отказалась, объяснив, что ее друг из Ноттинг-Хилла пригласил ее к себе на ночь и обещал отдать ей блузки и туфли своей покойной жены. Кэй отправилась в туман вместе со своей подругой Китти Стратерс на встречу с мужчиной в пабе «Вестминстер армс». Прошло меньше месяца с тех пор, как ядовитый смог накрыл Лондон, погубив тысячи людей, и воздух все еще был едким и влажным.

В пабе Китти и Кэй сидели у огня за барной стойкой и какое-то время общались с Огастином Марри, который убирал со столов стаканы. Кэй рассказала Гасу, что один приятный мужчина предложил приютить ее у себя на ночь. Вскоре – около девяти часов вечера – этот мужчина вошел в паб, присоединился к девушкам у камина и угостил их обеих «Стинго». Китти заметила, что у него была ровная осанка, плечи отведены назад, он носил очки в толстой роговой оправе, костюм и мягкую фетровую шляпу. Кэй казалась очень дружелюбной в общении с ним, но после нескольких рюмок она обычно была дружелюбна со всеми.

Мужчина купил по второму бокалу пива для девушек, и в десять вечера они с Кэй стали собираться. Перед тем как уйти, Кэй попросила у него два шиллинга. Он дал ей деньги, а она передала их Китти, сказав, чтобы та купила себе еще выпивки. Кэй с мужчиной перешли дорогу к остановке автобуса двадцать семь, который должен был отвезти их в Ноттинг-Хилл.

С тех пор друзья Кэй не видели ее. Позже, когда полицейские показали им фотографии Реджа Кристи, они опознали на них того мужчину, которого встречали в пабе.

Рассказ Кристи о пьяной женщине, которая напала на него и стала преследовать, имел мало общего с фактами. Кэй, конечно, была пьяна, когда умерла (патологоанатом обнаружил в ее крови эквивалент восьми пинт пива), но Кристи встречался с ней уже несколько недель. В тот вечер он купил ей выпить, пообещал отдать одежду и предложил кровать. Он отвез ее к себе домой на автобусе, а затем убил.

Кэй была беременна с лета, но к моменту своей смерти в январе она уже не носила ребенка. Доктор Кэмпс в своем отчете, сделанном после смерти девушки, отметил: «Матка несколько утолщена, что говорит о прошлой беременности». Обычно оболочка матки возвращается к своей нормальной толщине в течение шести-восьми недель беременности. Возможно, незадолго до смерти Кэй сделала аборт.

Китти Стратерс отправилась в Кенсингтонский морг, чтобы подтвердить личность своей подруги. Морин Риггс, отбывавшая в тюрьме Холлоуэй двухнедельный срок за пьянство, рассказала сотрудникам полиции, что последний раз видела Кэй в начале января, когда она оставила ее пить вино «Джелли джамп-ап» в пабе «Вестминстер армс», и предположила, что Кэй уехала обратно в Саутгемптон, возможно, повидать сына. Тюремный надзиратель показал Морин фотографию Кристи, и она узнала в нем того «фотографа».

* * *

Полицейские и патологоанатомы, работавшие над делом Кристи, описали женщин, найденных у него в нише, проститутками или же девушками, которые «имели вид проституток», что одновременно и объясняло, и преуменьшало их гибель. Патологоанатом Кит Симпсон, которого наняла сторона защиты Кристи, отметил, что «несчастные девушки», работающие проститутками, «прекрасно знают, на какой идут риск, вступая в случайные связи с самыми разными мужчинами»⁶. При том что им хорошо платят, с ними грубо обращаются, часто яростно хватают за шею, придушивают, бьют, наносят жестокие «любовные» укусы, получая удовлетворение; и иногда они погибают от совершаемого над ними насилия.

По словам Симпсона, убийство такой женщины не было потерей для общества, у нее было мало шансов стать «счастливым и полезным гражданином». Иногда, осматривая труп задушенной проститутки, он размышлял: «Возможно, ей лучше было покинуть этот мир».

Столичные проститутки собирались на Пикадилли и в Сохо, в Ноттинг-Хилле, Ист-Энде и в окрестностях железнодорожных станций – Ватерлоо, Лондонский мост, Паддингтон, Кингс-Кросс, Юстон, Виктория⁷. Они цепляли клиентов по пабам и кафе или прогуливались по тротуарам, бормоча прохожим: «Привет, дорогой», «Ищешь непослушную девчонку?», «Не хотите ли пойти со мной домой?» Правительство Черчилля опасалось, что коронационные торжества летом 1953 года будут омрачены видом тысяч женщин, которые предлагают свое тело незнакомцам⁸. В мартовском номере «Пикториал» Гарри Проктер призвал полицию и общественность объединить усилия, чтобы «искоренить зло, позорящее Лондон»⁹.

Женщины, торгующие сексом, могли стать еще более заметными, потому что находились в отчаянном положении. Война была временем расцвета секс-торговли из-за сотен тысяч солдат союзных войск, проходивших через столицу¹⁰. Однако теперь работы стало гораздо меньше. Девушки стали снижать цены, работать дольше, зазывать более открыто и идти на больший риск с клиентами.

В 1949 году Британский совет по социальной биологии поручил Розалинд Уилкинсон, своей двадцатичетырехлетней сотруднице, исследовать проституцию с точки зрения самих женщин¹¹. Уилкинсон изучила статистику арестов и судебных преследований в городе, а затем на несколько месяцев в 1951 и 1952 годах погрузилась в мир лондонских уличных женщин, заведя знакомство с шестьюдесятью девятью девушками, которые зарабатывали секс-торговлей.

Большинство тех, кого опросила Уилкинсон, пренебрежительно отзывались о мужчинах, платившим им за секс. Эна, работавшая в Гайд-парке, называла своих клиентов «детьми» и «негодяями». Она говорила, что терпеть не могла, когда клиент пытался поцеловать ее или прикоснуться к ее груди. Маргарет, работавшая в Сохо, сказала, что ее клиенты «тупые старые дураки». Олив из окрестностей вокзала Юстон признавалась: «Мне они кажутся отвратительными». Над одними из своих клиентов они смеялись, других жалели, третьих боялись.

Девушки рассказывали Уилкинсон, что некоторые мужчины нападали на проституток, которые не хотели делать то, что от них требовали, а некоторые, похоже, всегда имели пристрастие к насилию. Эна говорила, что ей попадалось много садистов. Гвинет, которая тоже занималась проституцией в Гайд-парке, во время секса зажимала в кулаке ножик. Она предпочитала работать вне дома, чтобы при необходимости позвать на помощь, если клиент перейдет грань.

Пока Уилкинсон проводила свои исследования, к ней самой иногда обращались с просьбой о сексе. Если она сидела на скамейке в Гайд-парке, мужчины подсаживались к ней и спрашивали ее или же притормаживали на своих автомобилях и сигналили. Такое поведение, по мнению исследовательницы, было гораздо более навязчивым, чем легкие уговоры, за которые проституток арестовывали и штрафовали. Однажды вечером в пабе мужчина принял ее за проститутку и проследовал за ней домой на метро до района Эрлс-Корт, причем всю дорогу он осыпал ее оскорблениями по поводу распущенных нравов: казалось, желания обладать ею и оскорблять ее шли у этого человека рука об руку. Уилкинсон заметила, что некоторые мужчины обращаются к проституткам, потому что им нужны женщины, которых они могли бы унижать и подавлять.

Уличные девушки были уязвимы – подвергались жестоким нападениям, страдали от венерических заболеваний, переносили нежелательную беременность, – а пресса и общество относились к ним с презрением. Тем не менее многие из этих женщин говорили Уилкинсон, что их работа приносила и радость: они с удовольствием дружили со своими коллегами, наслаждались независимостью и получали приличные деньги. Большинство из них зарабатывали от десяти до двадцати пяти фунтов в неделю, что ощутимо больше трех или четырех фунтов, которые женщина могла заработать в кафе или на фабрике. Уилкинсон сделала вывод, что «спасать» проституток бесполезно: они сами выбрали такой образ жизни. «Даже у нее набирается всего десять фунтов в неделю, – писала она, – уличная проститутка все равно зарабатывает гораздо больше, чем могла бы получать на любой другой работе».

Женщины, с которыми беседовала Уилкинсон, обычно не очень внятно рассказывали о своих ранних периодах жизни, а она не хотела выпытывать у них подробности: ей казалось грубым намекать на то, что они эмоционально нестабильны, расспрашивая об их детстве. По ее словам, она начала понимать их, только когда перестала спрашивать себя: «Почему эти женщины стали проститутками?» – и начала задаваться другим вопросом: «Почему другие женщины не стали проститутками?» Она стала воспринимать объект своего исследования не столько как жертв, подвергающихся риску, сколько как разумных существ, пытающихся получить как можно больше в несовершенном мире.

Возможно, проституция вызывала столько гнева и беспокойства в обществе, потому что обнажила экономическую основу сделки между мужчинами и женщинами. Если мужчина хотел провести время в компании женщины, он покупал ей выпивку в пабе, чашку чая или сигарету в кафе, билет в кино, отдавал часть своей зарплаты в браке в обмен на обязательство делить с ним постель, вести хозяйство, заботиться о нем, рожать и воспитывать его детей¹².

Чтобы поддерживать сложившуюся систему, женщинам регулярно платили меньше, чем мужчинам, причем настолько, что женщине было очень трудно прокормить и одеть себя, оплачивать жилье без поддержки мужчины, а воспитать ребенка одной было практически невозможно. В сущности, большинство женщин продавали себя мужчинам; разница была лишь в том, что те, кто делал это на лондонских улицах, делали это более открыто и с большей выгодой. Идя на эту работу, женщина делала явной негласную межполовую сделку и сама выбирала условия, на которых брала у мужчин деньги. При всех очевидных опасностях этой профессии логика ее выбора выглядела убедительной.

* * *

В начале марта 1953 года, за три недели до обнаружения тел на Риллингтон-плейс, Гарри Проктер разоблачил лондонскую сеть элитных девушек по вызову¹³. «Эти женщины – далеко не те несчастные проститутки, которые изо дня в день появляются в полицейских участках, – писал он. – Они невероятно привлекательны, часто хорошо образованы, многие из них замужем за респектабельными, состоятельными бизнесменами». По словам Гарри, они работали в роскошных квартирах, принадлежавших «мадам», принимавшим заказы по телефону, и выполняли свою работу тайно, пока их мужья были на работе, получая за встречу от пяти до пятидесяти фунтов.

Раздобыв номера телефонов и кодовые названия тридцати семи элитных лондонских борделей, Гарри начал обзванивать их, а его коллега слушал разговор на второй линии.

– Я друг Патриции, – сказал он мадам Филлис, когда та ответила на его звонок в своей квартире в районе Найтсбридж.

– Какой Патриции? – спросила мадам Фил.

– Малышки Пэт, – Гарри назвал кодовую фразу.

Мадам Фил пригласила Гарри и его друга к себе в квартиру, где подвергла их расспросам, а затем согласилась свести их с двумя девушками.

– Вы заинтересовались лучшими, – сказала она, – и вы их получите.

По указанию мадам Фил репортеры под прикрытием встретились с девушками в шикарном ресторане, где был устроен обед из четырех блюд с алкоголем. На свидании с Гарри была сама Малышка Пэт, миниатюрная восемнадцатилетняя девушка с искрящейся улыбкой и иссиня-черной стрижкой паж, одетая по особому случаю в изумрудно-зеленое пальто, сшитое на заказ, и обутая в туфли на высоких каблуках. За год до этого Пэт вышла замуж за морского офицера.

– Мне нужно много денег, – объяснила она Гарри. – Мне нравится эта работа. Я встречаюсь со множеством мужчин. Благодаря этому у меня появляются наряды, о которых я всегда мечтала.

Когда они вернулись в квартиру в Найтсбридже, Малышка Пэт заказала для гостей по бутылке джина и бренди, а затем провела Гарри в отдельную комнату. Он отметил, «как охотно эта девушка стремится сыграть свою роль в гнусной сделке». По его словам, прежде, чем дело зашло дальше, он объявил, что вынужден уйти. Малышка Пэт выглядела разочарованной. Она дала Гарри номер своего домашнего телефона и попросила его звонить ей в любой будний день до четырех часов дня, позже ее муж возвращается домой.

Малышка Пэт сама решила торговать телом, и, как отмечал Гарри, даже получала от этого удовольствие. Она и ей подобные девушки были не нищими, а просто недовольными теми карманным деньгами, которые выделяли им мужья, а также, возможно, скучной жизнью домохозяек. Они беззастенчиво игнорировали власть мужей над их телом и финансами.

Во второй части репортажа газета «Пикториал» опубликовала фотографию Гарри, на которой он выглядел щеголевато, как кинозвезда. Заголовок гласил: «Женщины в страхе!» Гарри писал, что слухи о его расследовании разлетелись по городу и элитные проститутки пришли в ужас от того, что их имена будут опубликованы. «Каждая лондонская девушка по вызову, каждая мадам, каждый прихвостень этих мошенников делают все, чтобы помешать моим расследованиям, – писал он. – Каждому из них передано мое подробное описание».

Читая репортажи Гарри, публика с упоением представляла себе визит к высококлассной проститутке, наслаждалась праведностью отказа в ее услугах, испытывала острые ощущения от ее разоблачения. Его статьи были своего рода моральным обнажением, призванным вызывать дурманящую смесь неодобрения и вожделения. Хью Кадлипп, директор редакции «Пикториал», дал Гарри указание, чтобы женщины в его статьях не выглядели слишком возбуждающе.

– Я не собираюсь прославлять секс, – сказал ему Кадлипп. – Это шалавы, а не гламурные создания.

В романе Филипа Гиббса «Улица приключений», вдохновившем Гарри стать журналистом, репортер спасает «падшую» женщину с улицы, обеспечив ей жилье и работу, только чтобы она не торговала своим телом. Однако Гарри знал, что кампания газеты «Пикториал» против девушек по вызову была не столько их спасением, сколько охотой, призванной вселить в них страх и увеличить продаваемость тиражей.

Дункан Уэбб из «Санди пипл» прославился в 1950 году тем, что раскрыл мальтийскую банду, которая заправляла проституцией в Сохо. В романе одного из коллег Уэбба один криминальный репортер, как и Уэбб, а затем Гарри, выдает себя за клиента, чтобы проникнуть в этот мир торговли сексом.

– Мы боремся с пороком¹⁴, – заявил репортер, открыв свое настоящее лицо загнанному в угол сутенеру, – и с такими крысами, как ты, которые его продают.

– Как это вы боретесь с пороком? – возразил сутенер. – Вы продаете его, так же как и я.

Тяготы войны повлияли на сексуальное поведение британцев. Массовый опрос, проведенный по заказу «Пикториал» в 1949 году, показал: четверть британских мужчин сообщали, что спали с проституткой; треть мужчин и женщин одобряли секс до брака; половина мужчин и треть женщин лишались девственности до брака; четверть мужей и пятая часть жен признавались в супружеских изменах¹⁵. Сэр Гарольд Скотт, комиссар столичной полиции, заявил, что с 1945 года он наблюдает «общее ослабление сексуальных нравов» в городе¹⁶.

В книге «Нечестный пол», опубликованной по частям в «Пикториал» весной 1953 года, писательница под псевдонимом «Нина Фэруэлл» давала советы одиноким женщинам, как вести переговоры на этой неизведанной территории¹⁷. Она призывала читательниц не поддаваться давлению со стороны мужчины: если она поддастся, то он, скорее всего, потеряет интерес и уйдет, а если она еще и забеременеет, то он может бросить ее, вместо того чтобы жениться. «Ни один полноценный мужчина не заслуживает доверия, – предупреждала она. – Если он мужчина, то его мотивы и методы низки».

Фэруэлл перечислила шестнадцать удовольствий, которые мужчины получают благодаря женщинам. Среди них были «радость обладания», «радость завоевания» и «радость разрушения»: «Гордая или недоступная девушка вызывает у мужчины необъяснимое желание “сбить ее с лошади”, увидеть ее с растрепанными волосами, размазавшимся макияжем и разрушенным самообладанием». В ее книге отношения между мужчинами и женщинами выглядели битвой, в которой женщины должны были защищаться – от мужских прихотей и собственных желаний – с помощью притворства, избегания и лжи. Это было руководство по самообороне.

Нина Фэруэлл предполагала, что ее читательницы собираются выйти замуж, но замужние женщины сами были все более недовольны своим положением. Восемьдесят процентов замужних женщин начали работать во время войны, и некоторые из них без восторга продолжили заниматься только домашним хозяйством, когда мужчины вернулись домой. В апреле 1953 года психиатр Дорис Одлум сообщила в газете «Миррор», что «измученные британские женщины» ежедневно попадают в больницы, изможденные и подавленные¹⁸. По словам доктора Одлум, многие из них чувствовали, что мужья воспринимают их как должное – они были унижены, расстроены и обижены отсутствием личной свободы. «Они получают деньги только на расходы по дому, и из них им приходится выкраивать все что только можно на собственные нужды». Однако теперь, по ее словам, женщины «начинают жить своим умом, что приводит к домашнему бунту».

Замужние девушки по вызову, о которых рассказывал Гарри, были характерными примерами этих новых недовольных женщин. С одной стороны, женщина, продающая свое тело, отвечала мужским фантазиям о контроле: она подчинялась прихотям и желаниям мужчины, была подвластна тому, кто платит. Однако, с другой стороны, она представляла собой угрозу: независимая женщина, у которой есть опыт общения с другими мужчинами, не склонная к сентиментальности и прагматичная в сексуальном плане.

Одновременно со статьей доктора Одлум в «Миррор» появилась короткая заметка о предстоящем стереофильме «Дом из воска», в котором Винсент Прайс сыграл обезображенного скульптора, который убивал женщин, покрывал их тело воском и в таком виде выставлял у себя в музее. Рядом с этой заметкой была опубликована фотография Реджа Кристи, прибывающего в магистратский суд: этот человек действовал именно так, мечтая о подчинении женщин.

В 1950 году журнал Woman’s Own опубликовал статью кинозвезды Дирка Богарда, в которой тот описал, чего требует от идеальной для себя женщины: «Не кури на людях. Не носи туфли на высоком каблуке с брюками. Наноси немного искусного макияжа. Никогда не привлекай к себе внимания в общественных местах громким смехом, разговорами или одеждой. Никогда не пытайся заказать еду из меню, когда я рядом с тобой. Никогда не смейся надо мной в присутствии моих друзей. Никогда не встречай меня вечером с перепачканным лицом, запахом стряпни в волосах, обломанными ногтями и нытьем о трудностях и проблемах прошедшего дня»¹⁹.

Женщина из Эссекса прислала в редакцию письмо, которое было опубликовано на соответствующей странице журнала: «Прочитав статью Дирка Богарда, я обнаружила, что олицетворяю его идеал женщины. Единственная проблема заключается в том, что я дышу. Как вы думаете, не страшно ли это?»